По утрам я люблю начинать с малого: чайник на плиту, хлеб на доску, нож лезвием от себя, сольница справа — чтобы рука не искала. На подоконнике толстянка блестит листьями, я их по субботам протираю ватным диском, и от этого в кухне будто светлеет. От батареи тянет тёплым железом, за окном дворник шоркает лопатой по мокрому асфальту, хотя снега днём с огнём не сыщешь. Я вскипятила воду, заварила чёрный чай, положила ломтик лимона — кислота сразу пахнет детством, когда мама лечила нас «чай с лимоном и спать». На столе уже лежали документы: паспорт, полис, маленькая зелёная карточка с фамилией. Сегодня — поликлиника. Я записана к кардиологу, неделю как сердце то толкнёт, то остановится, как лифт в доме напротив, который застревает на третьем. Я собрала сумку: бутылка воды, аптечка, очки, потому что надписи на табличках теперь будто пишут для чужих глаз.
Дочка Нина позвонила, когда я только надела шарф.
— Мам, ты точно возьмёшь бахилы? — спросила, как будто я собралась на бал в грязных сапогах. — И не стесняйся спрашивать. Если отправят по кабинетам, сразу уточняй, куда.
— Возьму, — сказала я. — У меня всё по списку.
Дорога до поликлиники всегда как штурм крепости: двери, кнопки, очереди. В холле пахло скипидаром и мокрыми куртками. К ресепшену тянулась резиновая змейка очереди: люди тихо переговаривались, кто-то держал на руках ребёнка, он сопел и теребил мамин шарф. На стене висел экран с непонятными номерами, он щёлкал, как большой будильник: «триста двенадцать — окно два». Я подошла к автомату, купила бахилы за мелочь, привычным движением натянула их поверх ботинок, а всё равно почувствовала себя как школьница, которой сказали «ну наконец-то».
— Карточку, полис, — сказала дежурная в окошке не глядя. — Фамилия, куда?
— Алла Васильева, к кардиологу на одиннадцать.
— Записаны? — она щёлкала мышкой, будто перебирала косточки чёток.
— Да, через интернет.
— Проходите на второй этаж, кабинет семнадцать. «Сопровождающие» — в коридоре, вход по одному. — И отодвинула мне карточку.
Слово «сопровождающие» я тогда пропустила мимо ушей, как объявление «не прислоняться». Что мне до них, у меня своё — сердце, у меня запись и сумка с документами, у меня даже конфета в кармане «на всякий случай», я люблю всё предусматривать.
На второй этаж мы поднимались плотной толпой, рукоятка перил была чуть липкая, я отвела ладонь и пожалела, что не взяла влажную салфетку. В коридоре на лавочке уже сидела Валентина Петровна, соседка с пятого, она подняла глаза и сразу ахнула:
— Аллочка, и ты сюда? Что же это наши сердца взбрыкнули?
— Ничего, — сказал я, — посмотрятся — и по домам.
Мы посидели с ней рядом, как в детстве на скамейке у подъезда. По стенам тянулся листочек со стрелочками: «ЭКГ — направо», «анализы — налево», «кардиолог — семнадцатый кабинет». Дверь семнадцатого открывалась, оттуда выходили люди с бумажками, с рассеянными глазами. Я достала очки, проверила ещё раз номер на талоне, положила обратно. Кардиолог — женщина с короткой стрижкой и тонкой золотой цепочкой на шее — высунула голову в коридор:
— Следующий.
Мы с Валентиной Петровной почти одновременно поднялись, но она махнула: «Иди, у тебя, кажется, на одиннадцать, у меня на одиннадцать десять». Я улыбнулась, шагнула. В кабинете пахло медицинской бумагой и чем-то острым — спиртом, наверное. На столе у врача лежали карты, металлическая линейка, тонометр на подставке. У окна — кушетка с белой простынёй на краю, аккуратно сменённой. На стуле у стены сидела молодая женщина, худенькая, в зелёном свитере, с телефоном в руках, взгляд — усталый, как у людей, которые пересидели в очереди.
— Садитесь, — сказала врач. — Фамилия?
— Васильева Алла. На одиннадцать.
— Карта, полис… — она взяла документы, пробежала глазами, кивнула. — Присаживайтесь сюда, давление сейчас, потом вопросы. — И указала на стул рядом со столом, где уже лежала манжета.
Я села, подала руку, и манжета сжала её, как крепкая рука. Тонометр замурлыкал, как кошка. Врач записала цифры. Потом подняла взгляд, заметила краем глаза худенькую у стены и, не меняя тона, бросила:
— Сопровождающим выйти. У нас тайна пациента.
Я даже не повернулась — решила, что это к худенькой. Та подняла голову, пожала плечами и кивнула, но не встала.
— Сопровождающим выйти, — повторила врач уже чуть громче, и её взгляд упёрся… в меня. — Мы разговариваем с пациентом. Остальные — в коридор.
— Я пациент, — сказала я, удивившись собственному голосу. — Васильева. На одиннадцать.
— Пациент — каждая вторая, — нервно отрезала она и показала глазами на худенькую: — Вы — Васильева Алла Николаевна?
— Нет, — тихо сказала та. — Я к ней потом, на консультацию… — и покраснела. — Я вообще к эндокринологу, просто села.
Врач моргнула, словно стряхнула пыль с ресниц, и уткнулась в карту. Я выждала секунду, по-настоящему, чтобы не сорваться, потому что внутри сгустилось что-то горячее и настойчивое, как пар из чайника. Я уже привыкла к тому, что нас, женщин за пятьдесят, иногда не видят — то продавщица спросит у внучки «вам пакет?», хотя деньги у меня в руке, то молодой мужчина в троллейбусе на «вы» обратится не ко мне, а к стоящей рядом студентке. Но чтобы в кабинете врача… Смешно и горько.
— Простите, — сказала я ровно, не громко. — Вы велели «сопровождающим выйти». Я не сопровождала никого. Я пришла по записи. А девушка, наверное, просто ждёт. — И перевела взгляд на худенькую. — Вы, правда, ко мне?
— Нет-нет, — торопливо замотала она. — Я с подругой из соседнего кабинета. Ей плохо стало. Я подождать здесь хотела. Места нет в коридоре.
— В коридоре есть лавки, — сухо сказала врач. — Давайте порядок соблюдать. Вы — выйдите. А вы… — посмотрела на меня, — если вы и есть Васильева Алла, продолжим. — И добавила, как будто оправдываясь, — у нас поток, мы не успеваем.
Девушка вышла. Дверь за ней закрылась так легко, словно её толкнуло сквозняком. Врач надела на меня стетоскоп, послушала, попросила глубоко вдохнуть, выдохнуть. Я слушалась, как в первом классе учительницу, и слышала свой внутренний шум — это моё сердце, мой мотор, и почему-то меня только что попросили «выйти» из собственной жизни. Смешно.
— Жалобы? — спросила врач деловито.
Я рассказала, как у меня подкатывает к горлу комок, как ночью иногда просыпаюсь от стука в груди, как сейчас весна и, может, давление шалит. Врач записала, попросила показать старые анализы — я достала, всё сложила по файлу, как люблю. Она кивнула: «ЭКГ делали?» — «Неделю назад». — «Повторим, пройдите направо». — «Сейчас?» — «Да».
Я вышла из кабинета, закрыла за собой дверь тихо, чтобы не хлопнуть злостью, пошла по стрелке. В коридоре толпилась очередь на ЭКГ. На стуле сидел мужчина с газетой, щурился, будто не верил буквам. Рядом — девочка лет десяти, ела яблоко и ловко надевала маску одной рукой. На табурете у стены — та худенькая. Она подняла глаза и махнула мне, мол, простите. Я махнула в ответ: «Ничего». Откуда у меня взялся этот «ничего», я не знаю — слово как тряпочка: можно накрыть что угодно, и вроде ровно.
ЭКГ делали быстро, женщина с быстрыми руками приклеила холодные присоски, сказала «не дышать», записала бумажную зебру, отлепила, выдала лист. Я вернулась в семнадцатый, постучала, вошла.
— Вот, — положила на стол. — И давление ещё раз можно?
Врач кивнула, повторила замеры, записала цифры. Брови у неё в этот раз были мягче.
— Посмотрите, — сказала она, — у вас есть аритмия, не страшная, но мы её понаблюдаем. Пропишу препараты. И, пожалуйста, меньше нервничать.
Я усмехнулась.
— Это как сказать «меньше дышать», — не удержалась.
— Понимаю, — она тоже улыбнулась. — Но попробуйте.
Мы договорились про наблюдение, она расписала крошечными буквами на бланке, как принимать таблетки, отдала мне документы. И уже на пороге, будто вспомнив, сказала:
— И прошу прощения за штуку с «сопровождающими». У нас иногда… поток сбивает взгляд.
— Бывает, — ответила я.
Я вышла в коридор, и там решила подождать Валентину Петровну — она как раз выходила из соседнего кабинета, розовая, будто её отшлифовали.
— Ну как? — спросила я.
— Жить будем, — улыбнулась она. — Главное — таблетки вовремя.
Мы пошли к лифту, я прижимала к груди папку, как школьницу тетрадь с сочинением. И вдруг сзади — тихий голос:
— Простите… — обернулась — та худенькая. — Я хотела извиниться. Это я на стуле сидела. Мне… неловко. Я думала, вы — с кем-то.
— Я с собой, — сказала я и сама удивилась, как это прозвучало. — Всё в порядке. Вы никому не помешали.
— У моей подруги приступ был, — быстро добавила она, — я решила, что тут… пусто, и села. Я не хотела… — она запуталась, — ну чтобы вас вот так.
— Не вы, — успокоила я, — меня «вот так» часто. То в магазине — «следующий», хотя я стою, то на почте — «молодой человек, подойдите», хотя молодой человек — это батарея. Ничего.
Мы спустились вместе на первый этаж. В холле шум стоял, как на рынке: кто-то ругался из-за талончика, кто-то улыбался врачу, как будто это знакомая. Я подошла к стойке информации, где висела чистая, гладкая тетрадь с надписью «предложения и замечания». Не «жалобы», а «предложения». Я листнула. Там были знакомые почерки: «почините дверь у туалета», «не ставьте принтер у окна», «купите ещё бахилы». Я достала ручку и написала: «Сделайте таблички поярче у кабинетов: “пациент, проходите”, а для ожидающих — “места ожидания — там-то”. И ещё: просить “сопровождающих” отпускать точнее, а то пациенты теряются. Спасибо за работу». Подумала и добавила маленьким: «Мы не сопровождающие сами себе». Закрыла тетрадь. Мне стало легче. Я люблю письменные слова: они как гвоздики, держат.
У выхода я надела куртку, сняла бахилы, бросила в урну. На улице было свежо. Дворник всё ещё шоркал, но уже как будто ленивее. Я пошла домой пешком — шаги в такие дни настраивают. На рынке купила кило яблок, положила в сумку. Продавщица сказала: «Дёргайте хвостик — если сухой, яблоко хорошее». Я дернула один — хрустнул.
Дома кипяток уже не был нужен — я наливала себе чай привычной рукой. На стол положила бумаги, сверху — лист с назначением, подложила прозрачный файл, чтобы не намок. Достала старую тетрадь — мою, где я пишу коротко, чтобы не расползлось по стенам. Записала: «Поликлиника. Приняли за сопровождающую. Сказали “выйти”. Сказала “я пациент”. Сделала ЭКГ. Попросили прощения. Написала предложение. Жива». Рядом поставила точку — мой знак «день закончился не зря».
Потом позвонила Нина, спросила, как прошёл приём. Я всё рассказала — не драматизируя, но и не умаляя.
— Мам, — сказала Нина, — это у нас такая видимость — женщины за пятьдесят становятся невидимками. Но ты не исчезай, ладно? Ты же умеешь говорить ровно.
— Я сказала, — ответила я. — И услышали. На удивление.
— Видишь, — вздохнула она. — Значит, не всё зря.
Вечером зашла Валентина Петровна — она всегда заходит «на минутку», но эта минутка тянется в тепле, как хорошая нитка.
— Я вот чего подумала, Аллочка, — сказала, снимая шапку, — эти слова «сопровождающие» вовсе не про нас. Мы сами себе сопровождающие, конечно. Но мы и главные. Я всегда сопровождаю своё давление, оно у меня капризное. И сердце — тоже. — Она засмеялась. — Ничего, проживём.
— Проживём, — сказала я.
Мы выпили по чашке чая. Она ушла, я прибрала со стола, сложила документы в папку, поставила на место — в ящик у стола, где у меня всё лежит ровно. На подоконнике толстянка выглядела довольной, как кошка после обеда. Я села на кухне, нажала выключатель, оставила только ночник — тёплый, янтарный. Тишина не пугала, наоборот, казалась умной. Я закрыла глаза и вспомнила, как врач в конце сказала «простите». И как девушка в холле шепнула «извините». А я с утра заваривала чай и думала только о том, как бы не забыть бахилы.
На следующий день позвонили из поликлиники — женщина с информационной стойки. Голос усталый, но вежливый.
— Алла Николаевна? Это по вашему предложению. Мы повесим объявление рядом с кабинетом: «ожидающим — места по коридору». И попросим врачей говорить точнее. Спасибо вам.
— Спасибо вам, — сказала я. — Я не для скандала.
— Понимаем, — ответила она.
Я положила трубку и подумала, что иногда не надо быть громче всех. Надо быть слышной. Умение попросить — это тоже лекарство, как та маленькая таблетка, которую врач мне вчера выписала. Я положила руку на грудь, услышала свой стук — он был ровнее, чем утром. Не потому что таблетка уже подействовала, а потому что в доме было тихо. В тихом доме и сердце тише.
Вечером зашла дочка. Принесла два пирожка, один сразу мы съели на кухне — у нас же правило: свежий пирожок должен быть съеден горячим. Я рассказала ей про запись в тетради предложений, про «простите» от врача, про девочку из холла. Нина усмехнулась:
— Мам, ну ты, как всегда, разрулила. Никаких криков, только ручка и бумага.
— Я так спокойнее, — сказала я.
Она потрепала меня по плечу, как я её в детстве, и пошла в зал звонить сыну. Я осталась на кухне, достала блокнот и приписала к вчерашней записи: «Позвонили из поликлиники. Повесит объявление». Поставила галочку. Мне эти галочки важны — как в огороде колышки, к которым подвязывают стебли. Без них тоже растут, но в сторону.
Перед сном я прошлась по квартире: подтёрла крошку, поправила полотенце, посмотрела в окно. Двор тёмный, только в одном окне напротив горит лампа — кто-то читает, может быть, пьёт чай, может быть, пишет в свою тетрадь. Я думаю о тех словах «сопровождающим выйти» — и больше не злюсь. Я знаю, как отвечать теперь. «Я — пациент. Я — здесь». И этого, кажется, достаточно, чтобы тебя увидели. А если нет — у меня есть ручка, бумага и моя маленькая точка в конце дня — знак, что я, как всегда, на своём месте.
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
Мои Дорогие подписчики, рекомендую к прочтению мои другие рассказы:
Он сказал, что я стала скучной. Я просто перестала смеяться над его глупыми шутками
Соседская девочка рассказала, что мой муж приходит к их маме
Он всегда говорил, что я умная. Но я начала сомневаться в себе. И не знала, что делать с этим
~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~