Я сидела на кухне и разбирала старые фотографии, которые нашла в коробке на антресолях. Мама передала мне эту коробку еще год назад, когда переезжала на дачу, но руки дошли только сейчас.
Вот я в первом классе с бантами размером с голову, вот наша семья на море, папа еще живой, улыбается. А вот эта фотография заставила меня рассмеяться вслух. Я и Лешка Сомов на выпускном в одиннадцатом классе. Боже, какие мы были нелепые! Я в этом ужасном розовом платье, которое мама купила на рынке, а Лешка в костюме на три размера больше, явно с чужого плеча.
Лешка был моим лучшим другом со второго класса. Мы сидели за одной партой, списывали друг у друга контрольные, делились бутербродами. Он защищал меня от хулиганов, я помогала ему с литературой. Обычная школьная дружба, казалось бы.
Я перевернула фотографию. На обороте кривым почерком было написано: "Светке от Лехи. Не забывай меня в Москве, деревенщина я твоя".
Слезы навернулись сами собой. Господи, Лешка, как же я тебя забыла.
После школы я уехала в Москву поступать в институт. Мама продала корову, взяла кредит, чтобы оплатить мне первый год. Я обещала, что вернусь, что не забуду родной поселок, друзей, всех-всех. Лешка проводжал меня на автобусе, сунул мне в руку эту фотографию и развернулся так быстро, что я даже не успела толком попрощаться.
А потом началась московская жизнь. Институт, подработки, новые знакомые. Я звонила маме раз в неделю, коротко, по делу. Лешке написала пару раз в первые месяцы, он отвечал односложно. Потом переписка сошла на нет.
Я встретила Андрея на третьем курсе, мы поженились сразу после института. Он был из хорошей московской семьи, родители его смотрели на меня как на экзотическое растение. "Светочка из глубинки", говорила его мать с такой интонацией, будто я приехала из средневековья.
Домой я приезжала редко. Раз в год, на пару дней, и то не всегда. Работа, карьера, потом родился Максим. Все время находились причины отложить поездку.
Телефон зазвонил, вырвав меня из воспоминаний. Мама.
— Светка, ты сидишь? — голос у нее был какой-то странный.
— Сижу, мам, что случилось?
— Лешка Сомов умер. Вчера похоронили.
Я не сразу поняла, что она сказала.
— Какой Лешка?
— Ну твой же Лешка, с кем ты все детство провела. Алексей Сомов. Рак, Светуль. Полгода назад нашли, а он лечиться отказался. Говорил, зачем мучиться, все равно не поможет.
Фотография выпала из моих рук.
— Мама, почему ты мне не сказала раньше?
— Так я не знала, доченька. Он же никому не говорил особо. Мать его, Раиса Петровна, только близким людям сказала. А я узнала уже когда... когда он совсем плох стал. Хотела тебе позвонить, да ты же всегда занята, думала, расстраивать не буду.
Я положила трубку и закрыла лицо руками. Лешка мертв. Мой Лешка, который в пятом классе разбил Вовке Петрову нос за то, что тот дернул меня за косу. Который в седьмом притащил мне щенка, найденного на помойке, и мы две недели прятали его в сарае, пока мама не узнала. Который в девятом первый раз поцеловал меня за школой, неловко и быстро, а потом неделю не мог смотреть в глаза.
Я вспомнила тот поцелуй. Тогда мне показалось это глупостью, детской влюбленностью. Мы же друзья, зачем все усложнять? Я отшутилась, и мы больше никогда об этом не говорили. А может, надо было?
Андрей пришел с работы поздно, как обычно.
— Ты чего такая? — он кивнул на мое заплаканное лицо.
— Умер мой друг детства.
— Кто?
— Лешка Сомов. Я тебе рассказывала.
— Не помню, — он пожал плечами и полез в холодильник. — Соболезную, конечно. А что на ужин?
Я молча встала и пошла в спальню. Через стену слышала, как он что-то бормочет на кухне, греет себе еду. Мне было все равно.
Утром я объявила, что еду домой. Андрей удивился.
— Зачем? Человека уже похоронили же.
— Хочу навестить его маму.
— Света, у меня в субботу корпоратив, ты обещала пойти.
— Иди один.
— Не начинай. Ты уже полгода ко мне придираешься по любому поводу.
— Да? Может, потому что ты последний раз спросил, как у меня дела, в прошлом месяце? Или потому что ты даже не помнишь, про кого я тебе рассказывала?
Он махнул рукой и ушел на работу. Я собрала вещи и купила билет на автобус.
Поселок встретил меня дождем и серостью. Все такое же маленькое, обшарпанное. Те же покосившиеся заборы, та же грязь на дорогах. Только людей стало меньше. Молодежь разъехалась, как и я когда-то.
Мама открыла дверь и сразу обняла меня.
— Доченька моя приехала. Худая ты какая стала, не кормит тебя, что ли, этот твой Андрей?
— Кормит, мам. Я сама не ем просто.
Она усадила меня за стол, начала доставать банки с вареньем, пироги.
— Мам, мне надо к Раисе Петровне сходить.
— Сходи, конечно. Только поешь сначала. Она никуда не денется, бедная. Все сидит дома, ни с кем не разговаривает. Один сын у нее был, один.
Дом Сомовых был на другом конце поселка. Я шла и вспоминала, как мы с Лешкой бегали по этим улицам. Вот здесь мы нашли котенка. Вот тут он упал с велосипеда и разбил коленку. А вот этот забор мы красили вместе, когда Раиса Петровна попросила помочь.
Раиса Петровна открыла дверь не сразу. Когда увидела меня, лицо ее дрогнуло.
— Светочка? Ты приехала?
— Здравствуйте. Я только вчера узнала. Простите, что не раньше.
Она обняла меня и заплакала. Я гладила ее по спине и тоже плакала, не стесняясь.
Мы сидели на кухне, пили чай. Дом был таким же, как я помнила. Те же старые обои, тот же телевизор, те же фотографии на стенах. Только теперь среди них появились новые, с похорон.
— Он часто про тебя вспоминал, — сказала Раиса Петровна. — Особенно последние месяцы. Все спрашивал, не звонила ли ты, не писала ли. Я говорила, что ты занята, в Москве живешь, дела у тебя. А он кивал и молчал.
— Почему он лечиться не стал?
— Говорил, денег нет на нормальное лечение, а мучиться в районной больнице не хочет. Я ему говорила, давай продадим дом, квартиру снимем поменьше, на лечение хватит. А он отказался. Сказал, что мне потом где жить будет.
Мне стало душно. Я встала, подошла к окну.
— А он... он женат был? Дети?
— Нет, доченька. Не сложилось у него. Была одна девушка, Наташа, года три назад. Хорошая, я ее любила. Но он сам с ней расстался. Говорил, что не любит так, как надо. Что сердце занято.
Я обернулась.
— Занято?
Раиса Петровна посмотрела на меня долгим взглядом.
— Он тебя любил, Света. Всю жизнь любил. С того самого поцелуя за школой. Не сказал ни разу, не написал, но я мать, я видела. Когда ты замуж вышла, он три дня не выходил из комнаты. Мама твоя показала ему фотографию со свадьбы. Он посмотрел и молча отдал обратно.
Слезы текли по моему лицу градом. Я не могла остановиться.
— Я не знала. Он никогда не говорил.
— А ты бы что сделала, если бы сказал? Осталась бы здесь? Отказалась от Москвы, института, карьеры? Он же понимал, что ты другую жизнь выбрала. И не хотел тебя держать. Любил так, что отпустил.
— Можно мне... можно мне подняться в его комнату?
— Конечно, доченька. Поднимайся.
Комната Лешки была на втором этаже. Я толкнула дверь и замерла. Все было как двадцать лет назад. Постеры на стенах, книжные полки, старый письменный стол. Только кровать стояла новая, больничного типа.
Я подошла к столу. На нем лежала стопка тетрадей. Я открыла верхнюю наугад.
"Сегодня Светка звонила маме. Мама сказала, что она хорошо устроилась, муж у нее обеспеченный, сын в хорошую школу ходит. Я рад за нее. Правда рад. Она заслуживает счастливой жизни. А я тут сижу в своем поселке и чиню тракторы. Наверное, правильно, что промолчал тогда. Она бы из жалости, может, и осталась. А так хоть живет нормально."
Я перелистнула несколько страниц.
"Доктор сказал, что рак. Смешно как-то. Я всю жизнь ждал, что Светка приедет, а теперь времени не осталось. Мама предложила ей позвонить, но я отказался. Зачем? Чтобы она из жалости прилетела? Нет уж. Лучше пусть запомнит меня таким, каким я был. Веселым дураком Лешкой, который умел ее рассмешить."
Последняя запись была датирована неделей раньше.
"Мама показала фотографию, где мы со Светкой на выпускном. Господи, какие молодые. Я тогда хотел сказать ей, что люблю. Купил даже цветы, репетировал речь. А потом увидел, как она светится от счастья, говорит про Москву, про институт, про новую жизнь. И понял, что я для нее только прошлое. Хорошее, доброе, но прошлое. Ничего. Я просто буду любить ее издалека. Этого достаточно. Мне этого хватит на всю жизнь."
Я упала на пол и зарыдала в голос. Раиса Петровна поднялась, села рядом, обняла.
— Выплачь, доченька. Выплачь все.
Я плакала долго. О потерянном времени, о невысказанных словах, о том, что никогда не узнаю, как бы сложилась жизнь, если бы я не уехала. О том, что человек, который любил меня настоящей любовью, умер в одиночестве, а я даже не попрощалась.
— Он просил тебе кое-что передать, — Раиса Петровна достала из кармана фартука конверт. — Написал за неделю до смерти. Сказал, если приедешь, отдать. А не приедешь, так и не надо.
Я взяла конверт дрожащими руками. Внутри был листок, исписанный знакомым почерком, и маленькая фотография. Мы с Лешкой, семь лет, сидим на крыльце его дома, едим мороженое. Оба перемазанные, счастливые.
"Светка, если ты это читаешь, значит, я был прав, и ты все-таки приехала. Не плачь, ладно? Я прожил хорошую жизнь. Да, не такую яркую, как твоя, но хорошую. Я чинил технику, помогал людям, ловил рыбу с мужиками по выходным. А главное, я любил. Любил тебя, даже когда ты была за тысячу километров. Это грело.
Ты не виновата ни в чем. Ты выбрала свой путь, и это правильно. Я бы не смог дать тебе того, что дала Москва. Я простой мужик, Света. А ты всегда была звездой. Яркой, сияющей. Звезды не живут в маленьких поселках.
Живи долго и счастливо. Люби своего мужа и сына. И если иногда будешь вспоминать дурака Лешку, который таскал тебя по лужам и защищал от хулиганов, улыбнись. Мне этого достаточно.
Твой Лешка."
Я прижала письмо к груди и качалась из стороны в сторону. А потом вдруг рассмеялась сквозь слезы. Вспомнила, как он свалился в речку, пытаясь поймать лягушку для урока биологии. Как мы с ним съели целую банку варенья и потом мучились животами. Как он нарисовал на заборе директора школы и получил выговор.
— Дурак ты, Лешка, — прошептала я. — Дурак. Надо было сказать. Я бы осталась. Может быть, осталась бы.
Но в глубине души я знала, что вру. Я бы не осталась. Москва манила слишком сильно. А он это понимал.
Вечером я шла обратно к маме. Поселок утонул в сумерках. Где-то лаяла собака, из окон домов пробивался свет. Обычная деревенская жизнь, которую я променяла на московскую суету.
В кармане лежало письмо Лешки и фотография. Я знала, что буду хранить их всю жизнь. И что больше никогда не смогу смеяться так беззаботно, как раньше.
Мама встретила меня на пороге.
— Ну что, сходила?
— Сходила, мам.
— И как?
— Больно, мам. Очень больно.
Она обняла меня, как в детстве, когда я приходила с разбитыми коленками.
— Пройдет, доченька. Все проходит.
Но я знала, что это не пройдет. Некоторые потери остаются с тобой навсегда. Они становятся частью тебя, меняют что-то внутри.
Я уехала через три дня. Андрей встретил меня молча, даже не спросил, как съездила. Максим был у бабушки. Я стояла посреди нашей большой московской квартиры и вдруг поняла, что мне здесь одиноко. Так же одиноко, как было Лешке в его поселке.
Только он любил. А я?
Я достала фотографию и поставила в рамку на прикроватной тумбочке. Андрей заметил ее вечером.
— Это что?
— Это я и мой друг детства. Лешка.
— Который умер?
— Да. Который меня любил всю жизнь. А я даже не знала.
Андрей пожал плечами и отвернулся к телевизору. И я поняла, что он не способен понять. Не способен почувствовать эту потерю, эту боль.
Сначала я смеялась, разбирая старые фотографии. А потом не могла остановить слезы. И эти слезы изменили что-то во мне навсегда.