Продолжение записок графа Михаила Дмитриевича Бутурлина
Поехали мы на перекладных санях до Чернигова, где для большого комфорта я купил кибитку, но должен был отдать ее почти что ни за что в Могилеве, потому что там никакого еще санного пути не было. Не доезжая Могилева, я остановился погостить у графини Софьи Григорьевны Чернышевой-Кругликовой, в ее майоратном имении Чечерске, где она провела зиму с мужем Иваном Гавриловичем и с незамужнею еще своей сестрой графиней Надеждой Григорьевной.
Существовало еще тогда в Чечерске, хотя покачнувшееся от времени, деревянное двухэтажное строение, когда-то дворец, наскоро построенный фельдмаршалом графом 3ахаром Григорьевичем Чернышевым для приема Екатерины II-й во время ее путешествий по России.
Иван Гаврилович Кругликов повел меня, с большой осторожностью по всем, некогда аванзалам и залам этого "эфемерного дворца", с провалившимся местами полом.
Лохмотья обоев, фольги, золотой и серебряной бумаги висели по стенам и на обнаженных колоннах, колыхаясь от ветра или от трясения оставшихся половиц, но вместе давали отчетливое довольно понятие "о прежнем декоративном эффекте" всего здания. Кругликовы ездили на короткое время в Киев повидаться с моей матерью (Анна Артемьевна Бутурлина), которая вскоре по моем отъезде из Таганчи переехала туда на зиму с моей женой.
В Могилеве я опять попал на санный путь и поехал на Оршу, Красный и Смоленск. Эта была третья моя поездка по Белорусскому тракту, и я уже прежде удивлялся, по какому случаю некий старый итальянец содержал гостиницу со сносным весьма столом в глуши на почтовой станции, до или после Красного.
Дело это было разъяснено мне в 1840-ых годах хозяином гастрономического магазина на Софийской улице, Петром Петровичем Пикколи, человеком всеми почитаемым в Москве, с которым я случайно разговорился "о загадочном его соотечественнике".
Этот человек был солдатом в наполеоновских войсках и возил полковой ящик во время бедственного отступления французской армии в 1812 году; улучив удобную минуту зарыть в землю деньги, что были в ящике (чтобы не достались нашим войскам, шедшим по пятам), он так отчётливо запомнил то место, что когда по заключении мира приехал опять в ь Россию, то отыскал это место, выкопал свой клад и "открыл потихоньку" там же гостиницу.
В Москве я остановился у бывшего моего однополчанина М. А. Долгова, на Ордынке, где жил Леон (Капенштейн) с первого времени своего пребывания в Москве; во флигеле того дома он уже успел открыть "главную домовую мою контору", с бухгалтерской обстановкой, свойственной "торговому дому", вообразив себе, что этим "пусканием пыли в глаза" может много выиграть в кредитном отношении, тогда как нередко случалось, что в кассе "блестящей моей конторы" не было и 25 рублей.
Около первого дня нового 1836 года я отправился с Леоном в свои Порзни через Владимир, Суздаль и Шую при стуже, каковой я не помню: термометры замерзали, птицы падали окоченевшими, и мороз доходил, как говорили, до 38 и 40 градусов.
Невозможно было выдержать переезда от станции до станции, не заходя по нескольку раз в крестьянскую какую-нибудь избу отогреться; дыхание становилось тяжелым. Мы ехали в закрытой повозке. Каково было ямщику? В средней полосе России вымерзло той зимою множество фруктовых садов.
Прежний мой сослуживец, Л. А. Миронов, узнав о моем прибытии в Порзни, не замедлил меня навестить. Когда мы расстались во время войны 1829 года, в голову нам не входило, что суждено будет нам встречаться в Костромской губернии соседями.
В Порзнях я возился только с певческим хором. Уже с год как жил у меня в имении медик-поляк г-н Торчинский, отличный во всех отношениях человек, рекомендованный мне Леоном; ему препоручен был в тоже время поверхностный надзор за имением, но полным управляющим оного был любимец мой старик-бурмистр Макар Иванов, из тех даровитых встречающихся иногда русских крестьян, что, родись они в ином сословии, могли бы быть министрами.
Я, души в нем не чаял, и ради этой безграничной почти моей привязанности к этому человеку, Леон не посмел сменить его из бурмистров, во время моего трёхлетнего отсутствия за границей, хотя, помнится мне, ему хотелось было это сделать; потому что умный этот крестьянин не всегда безусловно принимал его приказы из Москвы и иногда был "зуб за зуб" с ним.
Зато и был, мой Макар, авторитетом и почетной личностью во всей округе; даже соседние дворяне и уездные власти сажали его рядом с собою, звали его Макаром Ивановичем, а не Ивановым, и говорили ему "вы". Нелады между ним и Леоном, мне известные, нравились мне, потому что казались как бы контролем одного над другим; сметливый старик, зная мое к нему расположение, действовал, поэтому иногда совершенно самостоятельно.
Говорили мне впоследствии, что он не был будто чужд от принятия крестьянских приношений; но если это и было в действительности, то мне не удалось в этом его уличить.
Доживал у меня в Порзнях век свой любимый отца моего камердинер Андрей Антонович Кашинцов, возвратившийся из Флоренции в Россию в 1822 году. Хотя я, конечно, никакой службы от него не требовал, но старик, по старой привычке, считал долгом являться ко мне и прислуживать во время моего стола, не иначе как в белом галстухе и сорочке тонкого холста с жабо. Он умер в начале 1840-х годов.
Кроме него жил еще тогда в одной из дальних моих деревень, у родственников своих, другой старый дворовый наш человек, по имени Василий Шенюхов. О летах его можно было приблизительно догадываться из того, что когда, бывало, начнет он рассказывать, что "был-де там и там со старым графом", а я ему замечу, что отец мой никогда, насколько известно мне, в этих местах не бывал, он скажет мне:
Да разве я тебе говорю о твоем родителе? Я ведь говорю о старом графе Бутурлине, то есть, о деде моем, графе Петре (иначе Ионе) Александровиче, умершем в малолетство моего отца.
Беседы мои с ним повторялись по воскресным только дням, когда он приезжал к обедне в Порзни. По выходе от меня он отправлялся на базар и к своим знакомым; там, бывало, он налижется "до положения риз", и его отвезут "замертво" в деревню, где он и остается до следующего воскресного дня.
Обратно в Москву мы (т. е. Леон и я) поехали необыкновенным путем через Кинешму, Кострому, Ярославль и Ростов. Стужа почти что не уменьшалась во все это время, и по моему (надо правду сказать) постоянно более, чем по желанию моего спутника, мы останавливались подогревать желудок спиртуозностями.
Только между Переславлем-Залеским и Троицким Посадом холода спустились до 16 градусов, и я помню, что это понижение температуры показалось мне как будто термометр стоял только на точке замерзания.
Переночевав в Троцком посаде, я на рассвете отправился с Радзиковским в Лавру отслужить молебен, по окончании коего и покуда я шарил в своем кошельке, что заплатить иеромонаху за службу, он подошёл к одной местной иконе, спустил висевшую на блоке лампадку, почерпнул ложкой, лежавшей там наготове, целую ложку деревянного масла и к ужасу моему проглотили ее.
Говорю "к ужасу моему", потому что у меня такое враждебное отвращение ко всем возможным маслам из растительных веществ, даже к прованскому маслу, что в постное время для меня все готовят почти на воде или на миндальном молоке, а прибавляют подсолнечное или горчичное масло в таком малом размере, чтобы не было от него запаха.
Я переглянулся с Радзиковским, знавшим мою "антипатию к жидкостям", в недоумении, "что мне делать, если монах пригласит меня последовать его примеру"; ибо я предполагал, что таковое его действие было обрядовым признаком набожности: по отказу моему монах мог бы меня причесть к числу "ненабожных"; а проглотить, да и натощак, целую ложку деревянного, сиречь фонарного, масла... К счастью, он не сделал мне этого предложения.
В Москве, по приглашению искренних моих друзей Александра Дмитриевича Черткова и его жены, я остановился у них на Мясницкой, где пробыл недель около двух.
Будущий фельдмаршал князь А. И. Барятинский (не более, кажется, тогда, как армейский поручик), лечившийся в Москве от жестокой, полученной на Кавказе, раны, был почти ежедневным там гостем.
Елизавета Григорьевна Черткова сохраняла еще тогда нею полноту своего обширного и звучного голоса; но не знаю, из какого каприза, не иначе певала, как вполголоса, даже при близких ей людях, и это приводило меня в отчаяние. Досадно было также мне видеть, что она начинала усваивать наклонности, привычки и отчасти туалеты почти что старушечьи, тогда как старшей ее дочери Елисавете Александровне (ныне княгине Голицыной) было едва 7 лет.
Сын, Григорий Александрович, коему было тогда 3 или 4 года, хотя заимствовал прекрасные глаза своей матери, но не ее взгляд; он смотрел исподлобья и дичился общества.
Я застал еще в живых, по тяжко уже больною, тетку мою графиню Екатерину Артемьевну Воронцову. Она умерла месяца два спустя, "твердой" в православии; следовательно не всегда воспитание на иностранный лад бывало причиной совращения в католичество наших русских дам, и я не ошибаюсь, предполагая, что отпадению другой моей тетки, графини Марьи Артемьевны, способствовало ее сближение с принцессой Тарант, с тогдашним петербургским оракулом графом де Местром, и, может быть, с Софьей Петровной Свечиной.
Графиня Екатерина Артемьевна жила тогда в доме князя С. М. Голицына на Пречистенке, с сестрою коего, княжной Еленой Михайловной, добрейшим в мире существом, она давно была в тесной дружбе и чуть ли не с нею путешествовала за границей в последнее время.
Когда я навестил тетку, она подергала меня за ухо, в шутку, за то "мол, что я женился"; этого я точно заслуживал, хотя не за выбор спутницы моей жизни, а за то, что "таковому ветренику", каковым я был, невзирая на мои 29 лет, "не следовало жениться".
В одно из моих посещений к ней взошел хозяин дома князь Сергей Михайлович Голицын, а вслед за ним князь Дмитрий Владимирович Голицын, и между ними завязался разговор "о былом времени"; князь Сергей Михайлович начал подшучивать над князем Дмитрием Владимировичем, напоминая ему "о его ссылке" из Петербурга в Москву императором Павлом Петровичем за то, что, "будучи тогда еще молодым офицером, он не приложился с подобающей любовью к царской руке на одном куртаге", в котором церемониал этот был установлен.
Княгиня Татьяна Васильевна (жена князя Дмитрия Владимировича), которую я долгом счел навестить, устраивала тогда в доме у себя оперу "Севильского цирюльника" московскими дилетантами.
Роль Розины исполняла хорошенькая собою и талантливая по голосу Александра Дмитриевна Давыдова; Альмавивою был местный Рубини, Н. И. Пашков; доктором Бартоло был Александр Яковлевич Скарятин (затем генеральный консул в Неаполе), а меня княгиня просила взять на себя роль Фигаро.
Надо сказать, что сыграть эту роль на сцене было давнишней моей мечтой, к тому же я почти всю ее знал наизусть; но я извинился перед княгиней и отказался от принятая участия в ее спектакле, потому что торопился к жене и матери в Киев. Когда по прибытии туда я рассказал о том матери, она, дорожившая всяким моим успехом в хорошем обществе, сказала, что я напрасно не принял предложение княгини Голицыной.
Место мое заняли там Феофил Матвеевич Толстой (брат министра почт графа Ивана Матвеевича), и сценическое это сближение с привлекательной Розиной-Давыдовой не замедлило кончиться их браком.
На обратном пути в Киев я заехал в Знаменское взять с собою, по желанию жены, молодую дворовую девушку, ее крестницу, по имени Настиньку, а также уговорил ехать со мною, к жене, Ларису Ростиславовну Голубицкую, отец коей незадолго перед тем умер. Из Знаменского я тронулся со своими спутницами в двух кибитках.
В Киеве, между тем, жена моя успела, под попечительным крылом моей матери, познакомиться с лучшим обществом. Естественно, что графиня Анна Артемьевна Бутурлина, невзирая на двадцатилетнее почти отчуждение свое из России, заняла сразу в Киеве, то почетное место, какое ей следовало, хотя она редко выезжала в гости.
Склонная к наблюдательности, мать моя следила за изменениями, происшедшими в русском обществе, (судя по небольшому киевскому образчику) с тех пор, как она вышла из него, и весьма метко нашла, что "в деле воспитания юношества, - религиозное учение высказывалось преимущественно в знании обрядовой, - более чем нравственной стороны".
Киевское общество было немалочисленное.
При генерал-губернатор графе Гурьеве, состоял полковник Платон Иванович Голубцов и полковник Звягинцев, муж одной из тамошних красавиц (девичьего ее имени не помню). Жили довольно открыто Трощинские. Он был племянник известного деятеля этой фамилии; а она, урожденная Кудрявцева, добрейшее создание, хотя собой нехороша, но имела неудачное поползновение быть певицею итальянских арий, каковые, несмотря на мои артистические советы и указания, выходили у ней очень дурно, и не потому только, что голос ее был сам по себе незавидный, но она составила себе идею, что слова в операх вещь совершенно второстепенная, не имеющая важного значения, и потому вместо напечатанных слов партиции, она импровизировала какие-то сочетания букв и слогов, столь же похожих на итальянские слова, как на китайские.
Другой гостеприимный дом был князя Кудашева (Сергей Данилович), женатого на графине Матильде Шуазёль-Гуфье. Общество собиралось также у графа и у графини Бержинских. Он был поляк и меломан на скрыпке, а она рожденная княжна Долгорукова.
Черты лица были у нее правильные и приятные при высоком росте, но чрезмерная ее тучность портило все это. Гражданским губернатором был только что назначенный тогда некто г-н Переверзев.
Польский элемент играл немаловажную роль в киевском высшем обществе. Губернским предводителем был камергер граф Тышкевич, человек со средствами, у коего бывали вечера (помнится мне, раз в неделю), с роскошно сервированным ужином и с итальянским метрдотелем.
Уездным предводителем был Ламберт (правильнее Маврикий) Осипович Понятовский. Там же я опять повстречался с одесским моим знакомым графом Густавом Олизаром. Он был крайне забавен в обществе, смешил своими анекдотами и, сверх всего, владел небывалым искусством "рвать пальцами бумагу без пособия ножниц", из коей удивительно хорошо у него выходили всякие фигуры, животные и деревья.
Жена его была пресимпатичная барыня, с которою приятно бывало мне петь, так как она усовершенствовала свой талант в Италии.
Но звездой польского и всего вообще киевского общества была прелестная графиня Эвелина Ганская, рожденная графиня Ржевуская, сестра графини Каролины Собаньской и генерал-адъютанта графа Адама Ржевуского.
В бытность ее перед тем в Париже она произвела глубокое впечатление на знаменитого литератора Бальзака, и он изобразил ее, как говорят, в своей повести "Le Lys dans la vallée" ("Лилия долины").
Она вела с ним переписку и по смерти своего старика-мужа вышла замуж в 1840-х годах за знаменитого этого француза. Излишняя полнота телосложения вредила отчасти ее красоте; но бархатный взгляд (regard velouté) имел что-то идеальное, неописанное, также как и ее улыбка, выражающая спокойствие сердца, приветливость к каждому и какую-то "детскую веселость".
Меньший из графов Ржевуских, недавно перед тем вышедший в отставку из кирасирского принца Альберта полка, женился на некоей Ивановской, родной сестре жены Дариуса Осиповича Понятовского. Была еще другая Ивановская, богатая наследница, но родня ли двум вышесказанным, не знаю, вышедшая замуж, за одного из тогда молодых князей Витгенштейнов.
Мать ее была подвержена "какой-то спячке" (гиперсомния?), находившей на нее внезапно и продолжавшейся чуть ли не по целым суткам; о ней рассказывали что, отправившись с дочерью-невестой к месту, назначенному для свадьбы последней, она заснула на одном переезде, о чем дали знать жениху, и пришлось отложить брак на несколько дней, пока она проснулась и можно было ей продолжать путь.