Как не старались выкопать картошку до ненастья, но не получилось. Зарядили дожди, осенние, нудные. Но все равно, и в непогоду приходилось ходить на поле. Ноги вязли в глинистой земле, скользили. Все подолы мокрые. Но упорно, день за днем двигались к цели, как одержимые.
Вроде и войны нет, можно бы не так выкладывать свои силы. Сколько выкопают, столько и будет. Да крестьянская совесть не позволяла оставить добро в земле.
Радовало колхозников только то, что зерно все успели прибрать. Все под крышей, в сухих складах лежит. Может хоть нынче, а победный год выдадут им на трудодни хлебушка.
Председатель Гаврила Никитич переживал. Склады то все на ладан дышат. А ну как крыша протечет, не увидишь, как все зерно испортится.
План по сдаче зерна государству колхоз выполнил. Председателя даже в районе при всех отметили, похвалили. От этой похвалы у него чуть слезу не прошибло. Он уж и не помнил, когда слышал доброе слово в адрес колхоза. Одна гонка, только и слышно “давай, давай, “надо больше”, “план”.
На очередном правлении колхоза Гаврила Никитич выступил с предложением, пересчитать еще раз, сколько зерна надо на семена оставить. Оно хоть и лежало в другом зернохранилище, но все равно проверить, запас на всякий случай сделать, само собой на фураж скоту оставить, а остальное зерно выдать колхозникам на трудодни.
Члены правления, а это в основном женщины теперь были, единогласно поддержали председателя. Наконец то за столько лет люди хоть что то получат, не голые палочки. Решено было приурочить выдачу зерна к октябрьским праздникам.
До праздника еще далеко, больше месяца, а люди готовились уже к нему с воодушевлением. Хоть и не было нигде говорено, что зерно будут на трудодни давать, но все равно узналось. Разве что то утаишь в деревне от людей. И ждали этот праздник в надежде, что дадут хлебушек. Ведь всю войну, почитай, ничего не видели.
Только вот когда все просчитали счетоводы, про запас зерно оставили, оказалось, что не так уж и много люди получат. Но даже это немного было большим праздником для людей.
- Анна, надо мешки новые сшить под зерно то. Старые то как бы не расползлись. Сколько уж лет им. Да сколько лет без дела лежали, сопрели чай. - озаботилась Марья.
- Чё хоть орешь то. Чай, кажное лето я сушу их. Как не беречь то. Чай все денег стоит.
Но с Марьей все же согласилась, что лучше новые сшить. Хотели сперва сами, руками смастерить, да Марья одумалась, Нина, чай, придет на воскресенье, вот и сошьет. Роман и Нину научил шить на машинке. Только Марья да Анна не захотели учиться. Боялись, как бы чего они неладно не сделали. Лучше уж не трогать. Руки то к лопате да граблям больше привыкшие, а не колесико от машинки крутить.
В первых числах октября наконец то прояснило. Даже солнышко иногда выглядывало. Только что от него теперь толку то, не греет совсем. Выглянет, покрасуется, да и снова спрячется.
В субботу Нина с Зоей после занятий шли домой. Нина вдруг заявила.
- Я пока всю картошку не дорою у себя на усаде, в школу не пойду. Пусть что хотят делают.
Зоя с удивлением глянула на подругу. Что это с Нинкой сделалось. То так боится на урок на пять минут опоздать, а тут такое говорит. Нина поняла, что своими словами огорошила Зойку.
- Маму жалко. Да и бабу тоже. Они вдвоем в такой грязи пластаются, а я, кобыла, за партой сижу. Стыдно мне. Вот и надумала. А ты, если в школе спросят, куда я делась, скажи, что захворала. Простыла, мол.
Так Нина и сделала. Все таки ясная погода, да солнышко сделали свое дело. Земля хоть не полностью, но все же подсохла. Копать стало легче. В воскресенье копали дочка да мать. Иногда Марья менялась с Анной, или Нину с Лидушкой оставляли. На другой день Марья с утра на работу пошла. Нина сначала одна копала, а потом Анна позвала соседскую девчонку с Лидой посидеть. Вдвоем у них дело быстрее пошло.
Наконец на огороде раздался торжествующий голос Нины “Ураааа!” Анна аж вздрогнула от неожиданности.
- Ты чё, заполошная, орешь, людей то перепутаешь.
- Все, баба, последний рядочек начался. Зацепилась за край. Сейчас мы с тобой закончим.
К приходу Марьи с работы у них все мешки уже были перетасканы в амбар. Такую мокрую картошку в подполье не спускали. Пусть просохнет получше. Спустить то всегда успеют, хоть и в непогоду.
Марья пришла, глазам своим не поверила, что все убрано уже. Она обняла Нину.
- Родимая ты моя. Чё бы мы без тебя делали. Так бы и проваландались не знай сколько.
Марья даже всплакнула немного. Вроде и не хотела реветь, а слезы сами покатились. Всех ей жалко было. И себя тоже жалко. Ох, как ждали, когда война закончится, думали, что легче будет. Только вот легче то не стало.
Когда сели ужинать, Марья вспомнила, что сегодня бабы говорили на поле.
- Ой, Нинушка, совсем запамятовала. Седни бабы баяли, что другова дни Мишка, Зойкин ухажер с войны пришел.
Марья замолчала. Вспомнила, как говорили, что вроде ранен был, да в госпитале лежал.
- Говорили, что как пришел, так и гуляет все время, не просыхает. А потом Агрофена, она ведь рядом с ними живет вроде бы слышала, как Мишка по пьяни похвалялся мужикам. Его на Дальний восток отправить должны были. А тут случилась перестрелка с немцами и он нарочно руку левую под пули подставил, чтоб его ранили. И вот он вместо востока то в госпиталь попал. Потом в Германии отирался, а потом его и комиссовали.
Аграфена то бает, что мужики его стыдить да ругать начали что самострел это последнее дело. Вроде как предательство. Тут он оправдываться начал, что мол посмеялся он. Что с ума не сошел, чтоб себя под пули подставлять.
Нина слушала мать, не перебивая. Мишка этот ей никогда не нравился. И как к Зое он относился. А теперь. Пришел, уж три дня как дома. Мог бы и в город к ней сбегать. Она ведь письма ему все время писала, да и он отвечал. Зойка то читала его письма, все про любовь были. А тут пришел и не вспомнил даже. Гуляет с мужиками.
Потом Нина себя одернула. Нечего парня раньше времени судить. Может он сперва к ней в город заехал, там встретился. Но это было так маловероятно. Разве бы Зойка утерпела, осталась бы в городе, а он в деревню бы пошел. Да она бы как собачонка за ним побежала.
Нина попыталась еще узнать чего-нибудь про Мишку, но Марья больше ничего не знала.
- Все, Нинушка, рассказала чё слышала. Придумывать не буду.
Нина решила, что завтра придет в город и все Зое выложит. И пусть она не торопится к нему бежать. Все равно ведь пока не просохнет, разговор у них не получится.
С такими думами и улеглась девушка спать. Утром Нина слышала, как Анна топчется на кухне, но вставать не хотелось. Все равно к началу первого урока она опоздает.
Анна сама подошла к Нине, тихонько разбудила ее.
- Вставай, Нинушка. Я уж и картошки свеженькой испекла. Сейчас из печи выкачу.
Нина подскочила. Она любила глядеть, как баба выгребает кочергой из печи картофелины. Они словно мячики катятся сперва по поду, потом по шестку. Потом она берет горячую картошку, перекидывает, обжигаясь, ее с руки на руку, забрасывает в блюдо. У тех, что были ближе к углям, поджаренные бочка, некоторые сильно, а другие чуть-чуть. И запах печеной картошки по всей избе.
И вот они втроем сидят за столом. В блюде дымится картошка. Нина выбирает самую крупную. Горяченькая. Кладет ее на стол и, шмяк кулаком по картошине. Размякушенную разламывает пополам. Из банки берет хорошую щепоть черной соли и обильно, не жалея, посыпает белоснежную сахаристую мякоть. Свежую картошку и чистить не надо. Кожурка тоненькая и тоже вкусная.
Нина дует изо всех сил, чтоб быстрее остыла. Хрустит на зубах поджаренный бочок. Вкусно. Марья с Анной поступают точно так же, жмурятся от удовольствия. Эх, сейчас бы молочком холодненьким запить. Да вот о молочке то только мечтать приходится.
Жаль, что долго за столом рассиживаться некогда. Нина наспех выпивает настой из напаренных смородиновых да малиновых листьев. Мать уже припасла ей сумку. Что она пошлет. Ту же картошку, луку да морковку. Несколько соленых огурцов в тряпочку завернула. И то хорошо.
Нина подошла к кровати, посмотрела на спящую Лидочку, обняла мать, Анну.
- Ну я пошла. - попрощалась девушка. Сегодня ей скучно будет одной идти. Хоть какая бы подвода догнала. Может быть она бы и успела в школу.