Миша посмотрел на сияющие глаза сына, потом на суровое лицо жены, потянулся к заднему карману брюк.
– На, Сережа, – сказал он, протягивая сыну купюру. – Сдачу принесешь.
– Ура! Спасибо, пап! – Сережа схватил деньги и умчался.
– Сдачу принесет, – с горькой усмешкой констатировала Таня. – А ты своей маме сдачу с ее духовных запросов принесешь? Или опять возьмешь аванс?
Миша не ответил, он сидел, сгорбившись, и смотрел в пол. Казалось, он пытался найти там ответ на вопрос, который мучил его куда сильнее любой макроэкономики: как быть сыном и не перестать быть мужем и отцом?
– Ладно, – вздохнула Таня, видя его состояние. – Делай как знаешь, но запомни, Миша, рано или поздно что-то лопнет: или твое терпение, или наш общий бюджет. И когда это случится, виновата буду я, потому что я – «не сахар», а она – «мать». Так что решай.
Она вышла из комнаты, оставив его наедине с тяжелыми мыслями. А Агриппина Дормидонтовна, уверенная в поездке сладким голосом, напевала итальянскую арию. Надо же было тренироваться перед поездкой.
***
– Миша, – голос в трубке был тихий, прерывистый, словно у говорящего не хватало сил набрать воздуха. – Миша, это я, Маша.
Миша, только что собиравшийся погрузиться в спор с Таней о целесообразности покупки нового телевизора, замер как вкопанный.
– Маша? Что случилось? Ты плохо себя чувствуешь?
– Я в больнице, Миша. – Послышался сдавленный кашель. – Сделали снимки, анализы, дело серьезное. Врачи говорят, нужно срочное лечение, дорогое. Я не знаю, к кому обратиться…
Миша схватился за спинку стула так, что костяшки пальцев побелели.
– Успокойся, Маша, говори, что нужно. Какое лечение? Где?
– Новые препараты, какая-то специальная терапия, – голос Маши сорвался. – Я не хочу тебя обременять, но…
– Ничего, ничего, – затараторил Миша, чувствуя, как по спине бегут мурашки. – Все будет, я все беру на себя. Слышишь? Все. Ты держись, сейчас все узнаю, перезвоню.
Он положил трубку и несколько секунд просто стоял, глядя в стену, потом медленно повернулся к Тане. Та смотрела на него, и по лицу ее было видно, что она все поняла.
– Маша? – коротко спросила она.
Миша кивнул, не в силах вымолвить слова.
– Больна? Серьезно?
– Очень, – прошептал он. – Нужны деньги, большие: лекарства и лечение.
Таня, не говоря ни слова, подошла к нему и обняла. Они стояли так минуту, может, две.
– Ну, что ж, – тихо сказала она наконец. – Значит, будем лечить. У нас есть сбережения, а новая машина подождет, да и премии твои – туда, я могу взять дополнительные проекты. Лечить будем.
В этот момент в квартире зазвонил другой телефон, стационарный. Миша, не выпуская жену из объятий, потянулся к трубке.
– Алло?
– Мишенька, это мама, – раздался знакомый сладкий голос. – Ты мне вчера так и не сказал окончательно по поводу того первоначального взноса во Флоренцию. Я тут с Степанидой Сидоровной созванивалась, так она говорит, что группа уже почти укомплектована, места разлетаются, как горячие пирожки.
Миша закрыл глаза, ему показалось, что он сходит с ума.
– Мама, – сказал он, и голос его звучал хрипло и непривычно для него самого. – Сейчас не до того, у нас тут проблема, Маша больна, тяжело.
– А-а, Маша… – в голосе Агриппины Дормидонтовны послышалось легкое разочарование, что разговор пошел не в том направлении. – Ну, что с ней? Опять мигрень? Или простудилась? Пускай чайку с малинкой попьет.
– Мама! – резко, почти крикнул Миша, и Таня вздрогнула у него на плече. – У нее не простуда, у нее опухоль, понимаешь? Ей нужно лечение, чтобы выжить, дорогое лечение!
В трубке наступила пауза. Было слышно, как Агриппина Дормидонтовна на том конце провода размеренно дышит.
– Ну, это, конечно, печально, – произнесла она наконец. – Бедная девочка, но, Мишенька, ты не перегибай палку. Положат ее в больничку, прокапают, полечат… А ты не раскисай, а насчет взноса-то я к чему… Ты бы хоть половину мне перевел, а? Я бы уж как-нибудь сама…
Миша не узнавал свой голос. Он говорил тихо, но каждое слово было будто вырублено из камня.
– Мам, запомни раз и навсегда: никаких взносов, никаких Флоренций, ни копейки не дам. Все, что у меня есть, и все, что я буду получать, пойдет на лечение Маши. Понятно?
На другом конце провода воцарилась мертвая тишина, а затем раздался резкий, обиженный вдох.
– Так-так, понятно. Сестре – все, а матери – шиш! Благодарю, сынок, осчастливил, я так и знала. Всю жизнь отдала детям, а они…
– Мама, – перебил ее Миша, и в его голосе послышалась беспросветная усталость. – У меня нет сил на этот спектакль, у меня сестра умирает. До свидания.
Он положил трубку, рука его дрожала. Таня смотрела на него с новым, незнакомым выражением – с гордостью.
– Впервые за пятнадцать лет брака, – тихо сказала она, – ты повел себя как мужчина, а не как послушный хомячок.
– Таня, – обернулся к ней Миша, и в глазах его стояло отчаяние. – Ты права была, все это время была права. Это же просто неприлично, у нее дочь при смерти, а она о каком-то взносе.
– Не дочь, Миша, – горько поправила Таня. – Конкурентка за твой кошелек. И она только что проиграла, но это не конец игры, уверяю тебя.
Прошло несколько месяцев, тяжелых и изматывающих. Лечение, лекарства, лучшие врачи. Миша работал, не поднимая головы, Таня работала днями и ночами. Они оба похудели, осунулись, в квартире витал дух тревоги и безнадеги.
Как-то вечером, когда они вдвоем сидели на кухне, пили чай и молча смотрели в одну точку, снова зазвонил домашний телефон. Миша вздрогнул, каждый звонок за последнее время мог принести страшную весть.
Трубку взяла Таня.
– Да? – сказала она устало.
– Танюша, это Агриппина Дормидонтовна, – послышался гладкий, на этот раз даже примирительный голос. – Как там ваши дела? Как Машенька?
– Машеньке плохо, – коротко ответила Таня. – Состояние стабильно тяжелое. Деньги за очередной курс терапии мы внесли сегодня.
– Ну, я, конечно, очень переживаю, – сказала свекровь, и Тане почудилось, что она слышит, как по ту сторону провода щелкает замок сумочки. – Это ужасно, когда дети болеют. Кстати, Танюша, раз уж вы с Мишей такие щедрые… У меня тут небольшой, можно сказать, казус приключился.
– Казус? – с ледяным спокойствием переспросила Таня.
– Да, с банковской картой что-то. То ли я пин-код не тот ввела, то ли они там что-то заблокировали, а мне нужно срочно, понимаешь, очень срочно оплатить одну вещицу небольшую, совсем чуть-чуть не хватает. Ты не могла бы Мише передать, чтобы он мне, скажем, тридцать тысяч перекинул? А?
Таня смотрела на Мишу. Он сидел, уткнувшись лицом в ладони, и не слышал разговора. Таня нажала кнопку громкой связи.
– Агриппина Дормидонтовна, – отчетливо произнесла она. – Вы только что справились о здоровье своей смертельно больной дочери, а через три секунды просите у вашего сына, который тратит последние средства на спасение этой дочери, денег на какую-то «вещицу». Вы в своем уме?
Голос Агриппины Дормидонтовны мгновенно перешел от медового к уксусному.
– Я не для себя прошу, это для подарка Степаниде Сидоровне на юбилей, а вы опять все переворачиваете. Вы мне вообще жить не даете!
– Нет, – еще более холодно ответила Таня. – Это вы своим детям жить не даете. Ни Маше – своим равнодушием, ни Мише – своим эгоизмом. И знайте, Агриппина Дормидонтовна, пока ваша дочь борется за жизнь, вы не получите от нас ни рубля: ни на поездки, ни на подарки Степаниде Сидоровне. Позор вам.
Она положила трубку, Миша поднял на нее глаза. Они были полны слез.
– Она опять? – спросил он хрипло.
– Опять, – кивнула Таня. – Но теперь у нас есть четкая позиция, и ее придерживаешься не только ты, но и я. Так что держись, Миша, мы с тобой, мы справимся и с болезнью Маши, и с этим…
Она показала пальцем на безмолвный телефон. Миша молча кивнул и снова уткнулся лицом в ее плечо. Впервые за долгое время он чувствовал, что они с Таней – одна команда, которую атакуют со всех сторон, но которая пока что держит оборону.
Прошло время, Машу спасти не удалось. Миша с Татьяной организовали похороны, поминки. Когда гости разошлись, остались только Миша. Таня и Агриппина Дормидонтовна.
– Ну, схоронили мы Машеньку, Царствие ей Небесное, – вздохнула Агриппина Дормидонтовна, поправляя черный платок у зеркала в прихожей. – Похоронили, надо сказать, достойно: венки отличные, катафалк. Я во время церемонии за всем сама следила. Миша, ты хоть бы похвалил, а то стоишь, как истукан.
Миша, прислонившись лбом к прохладному стеклу балконной двери, не оборачивался. Похороны сестры слились в его сознании в одно серое, тягучее пятно боли.
– Мама, – глухо произнес он. – Давайте без этого, мне не до венков и не до пустой болтовни.
– Всегда тебе не до чего-то важного, – огрызнулась Агриппина Дормидонтовна. – А жизнь-то идет, ее никто не отменял. Вот, к примеру…
Она замолчала, устраиваясь в свое любимое кресло с таким видом, будто собиралась объявить важнейшую государственную тайну.
– У меня, Мишенька, небольшой финансовый вопрос образовался, точнее, даже не вопрос, а так, затруднение.
Таня, стоявшая у окна и смотревшая во двор, медленно обернулась. В ее глазах вспыхнула знакомая, настороженная искорка.
– Какое еще затруднение, Агриппина Дормидонтовна? Мы после похорон, все средства ушли на ту самую достойную организацию, о которой вы так пеклись, да и лечение, а потом поддержание Маши обошлось нам в копеечку.
– Ну, Танюша, не надо язвить, – обиженно надула губы свекровь. – Дело житейское. Я, можно сказать, пока вы с Мишей возились с Машиным лечением тоже переживала, страдала, нервы мотала, мне нужно было восстанавливаться.
– И как же вы восстанавливались? – ледяным тоном поинтересовалась Таня.
– А очень просто, – лицо Агриппины Дормидонтовны просияло. – Я съездила в санаторий «Сосновый Бор», очень приличное заведение. Там и бассейн, и массаж, и грязи, и питание – пальчики оближешь. Прямо как в Сочи, только ближе.
В комнате повисла гробовая тишина. Миша оторвался от стекла и медленно повернулся к матери. Лицо его было бледным и каким-то опустошенным.
– Вы куда съездили? – тихо переспросил он.
– В санаторий, Мишенька, «Сосновый Бор»! Я тебе открытку даже хотела отправить, да забыла. Так вот, небольшая проблемка вышла. Отдых-то, он, знаешь ли, нынче не дешевый, а пенсия у меня скромная, доходы с квартир уходят на текущие расходы. В общем, пришлось мне небольшой кредит взять, совсем небольшой.
Таня застыла, широко раскрыв глаза, казалось, она не верит своим ушам.