Случайно написала большой рассказ, так мне написалось. Будет пять частей. Три сегодня, две утром завтра. И я в стиле Дзена - у меня и свекровь, и невестка злая, и сын лопух. Все по канонам.
Михаил заехал навестить свою маму, которая жила одна в трехкомнатной квартире в центре города. Помимо этой квартиры у нее были еще две однокомнатные квартиры, но о них будет рассказано позднее, не буду забегать вперед.
Миша открыл дверь своим ключом, занес пакеты с продуктами, которые мама заказала: буженина, икра, кусочек лососины, авокадо, ананас.
– Миша, голубчик мой, свет моих очей, – раздался из гостиной сладкий, медовый голос мамы. – Подойди-ка ты ко мне на минутку, не на полчаса, а буквально на одну минуточку.
Миша, только что переступивший порог маминой трехкомнатной квартиры, вздрогнул, будто его по спине ледяной сосулькой провели. Плечи его, и без того устало ссутуленные, опустились еще ниже.
– Сейчас, мама, – пробормотал он, снимая куртку и стараясь делать это как можно дольше. – Я только зашел, сейчас разуюсь, руки помою, пакеты на кухне оставлю и зайду.
– Руки всегда успеешь помыть, – послышалось в ответ, уже с легкой ноткой укора. – А соскучилась, иди скорей сюда.
Миша послушно прошел в гостиную. Агриппина Дормидонтовна возлежала на диване под бархатным пледом, хотя на улице стояла вполне себе теплая погода. Поза у нее была такая, знаете ли, несколько утомленная жизнью, поза дамы из высшего общества, вынужденной терпеть неудобства бытия.
– Ну, в чем дело, мама? Что такого случилось, что ты под пледом, хотя отлично сегодня бегала до косметолога, Татьяна, жена моя, тебя видела? – спросил Миша.
– Садись, сынок, садись, что ты стоишь, как чужой? – Агриппина Дормидонтовна изящным движением руки указала на кресло напротив, сделав вид, что не слышала про косметолога – Дело, конечно, есть. Не ахти какое большое, но для меня важное.
Миша молча опустился в кресло.
– Видишь ли, – начала она, задумчиво глядя в потолок, – жизнь, сынок, она ведь одна, и пролетает быстрее курьерского поезда, оглянуться не успеешь, а уже и старухой стала. И где красота? Где изящные манеры? Где культурный отдых?
– Мама, – осторожно начал Миша, – у тебя и манеры отменные, и отдых регулярный, да и на пенсии ты, не трудишься, и до пенсии не работала никогда, за счет папы жила, а мы же только в прошлом месяце тебя в санаторий отправляли, «Белые Ночи», все включено.
– Санаторий! – Агриппина Дормидонтовна презрительно сморщила нос, будто вспомнила не запах хвои, а нечто совершенно неприятное. – Это, Мишенька, не отдых, а так, лечебная процедура, одни пенсионеры да гипертоники. А мне, человеку с духовными запросами, требуется нечто иное. Я вот в интернете видела картины, понимаешь?
– Какие картины, мама? – спросил Миша, чувствуя, как у него под ложечкой начинает сосать от предчувствия неминуемых финансовых потерь.
– Картины Италии, сынок, – воскликнула она, и глаза ее загорелись нездоровым блеском. – Эта самая… Флоренция, город-музей, где Микеланджело творил и Данте стихи свои складывал. Я, понимаешь, почувствовала – зов, предки, наверное, зовут. У нас в роду, поговаривают, итальянские корни были.
– Корни? – растерянно переспросил Миша. – Со стороны деда покойного, Дормидонта Ивановича? Он же из Вологды был родом.
– Ну, может, и не корни, – отмахнулась Агриппина Дормидонтовна, – а так, корешки, но зов-то настоящий. Я должна прикоснуться к искусству, иначе засохну здесь, как цветок без влаги. Мне нужен этот Флоренций.
– Флоренция, мама, – машинально поправил Миша.
– Ну, Флоренция, не в названии суть, – вспылила она. – Я уже на курсы записалась, «Искусство Возрождения для начинающих», преподаватель прямо из Милана приехала. И после курсов у нас групповая поездка, со скидкой. Всего-то надо внести первоначальный взнос.
В комнате повисла тягостная пауза, Миша молча смотрел на узор ковра под ногами.
– Мама, – тихо сказал он. – У нас ведь свои дела, траты. Таня…
– Ах, Таня! – Агриппина Дормидонтовна пледом взмахнула, будто крыльями. – Не ссылайся ты на Таню! Жена она твоя, это я понимаю, но я-то кто? Я – мать! Я тебя растила, пеленала, учила, ночей не спала. А она? Она только и знает, что считать чужие деньги, словно бухгалтер какой-то, ей-богу.
– Она не считает, мама, она планирует, – попытался вставить слово Миша. – Дочь в институте, плата немалая, сын подрастает…
– И прекрасно, – перебила свекровь. – Пусть планирует свой бюджет, а у меня свой. Я, слава богу, не нищая. У меня, между прочим, две однокомнатные квартиры в центре. Я их сдаю людям вполне себе благонадежным, но это, Мишенька, капитал, его трогать нельзя. Это как неприкосновенный запас на черный день. А курсы и поездка – это инвестиция в себя, в развитие. Ты хочешь, чтобы твоя мать была серой, необразованной женщиной?
– Да нет, конечно, мама…
– Вот и прекрасно. Так сколько там по твоему счету в этом месяце премиальных начислили? – перешла она с лирики на сухую бухгалтерию, причем с такой легкостью, что Миша лишь рот раскрыл.
– Мама, откуда ты знаешь про премиальные?
– Мать все знает, сынок, у матери сердце – как локатор. Так сколько?
– Да так, немного… – замялся Миша.
– «Немного», – передразнила она его. – У меня вот подруга, Степанида Сидоровна, так ее сын, Васенька, не в пример тебе, сразу матери половину зарплаты отдает и не пищит. А ты, я смотрю, под каблуком у своей Тани ходишь. Мужчина, а ведешь себя, как последний…
Дверь в гостиную скрипнула, на пороге стояла Таня с сумкой из супермаркета в руке, и смотрела на эту сцену: муж, сидящий в кресле с видом приговоренного, и свекровь, развалившаяся на диване с видом римской патрицианки.
– А мы тут, Танюша, беседуем о высоком, – первая оправилась Агриппина Дормидонтовна, мгновенно сменив гнев на милость. – Об искусстве, о Флоренции.
– Слышала, – сухо ответила Таня, ставя сумку на пол. – У нас в подъезде, наверное, все слышали. А что, ваши две однокомнатные квартиры уже не приносят дохода? Или арендаторы сбежали, узнав про ваш зов крови?
Агриппина Дормидонтовна аж третьим подбородком задрожала от такой наглости.
– Я уже объяснила Мише, это – капитал, а сыновний долг – это святое. Я не прошу, а требую то, что положено мне по праву. Я мать!
– Вы финансовый пылесос, Агриппина Дормидонтовна, – совершенно спокойно заявила Таня. – И высасываете из моего мужа последние соки, а свои соки копите, в трех квартирах. Так что свои итальянские корешки вы сажайте в горшки на подоконнике и поливайте, без наших денег.
Сказав это, она развернулась и вышла из комнаты. Миша сидел, не двигаясь, чувствуя себя между молотом и наковальней. Молотом был гневный, испепеляющий взгляд матери. А наковальней – гробовая тишина из коридора, где его ждала жена, а дома- серьезный разговор с ней.
Они уехали к себе, в свою уютную маленькую трехкомнатную квартиру, которую купили давно, в ипотеку, уже все выплатили. И дома Татьяна начала возмущаться.
– Ну и что ты там молчишь, не можешь возразить ей?
Голос Татьяны был ровный, но в этой ровности сквозила такая гроза, что Миша предпочел бы, чтобы на него кричали.
– Пришел, выслушал очередной ультиматум про Флоренцию и снова в ступоре? У тебя что, зарплата резиновая, денег на все хватает?
Миша виновато понурился.
– Танюша, ну что я могу поделать? – начал он, разводя руками. – Она же мать, не поймет, у нее там зов крови.
– Зов крови, – фыркнула Таня, складывая белье в комод с такой силой, будто это были не простыни, а сама Агриппина Дормидонтовна. – У нее зов кошелька, причем чужого, и прекрасно она понимает, что ты – мягкотелый, на тебя можно надавить, вспомнить пеленки, детство – и ты таешь, как мороженое на июльском солнце.
– Ну, я же не дал ей ничего, – попытался оправдаться Миша. – Я же сказал, что подумаю.
– «Подумаю», – передразнила его Таня. – Это у тебя значит «пойду в банкомат и сниму». А знаешь, что мне сегодня Лиза сказала? Дочь наша, между прочим, студентка. Говорит: «Мама, а можно мне не новые кроссовки, а старые поносить еще? Я вижу, вы с папой сильно напрягаетесь». Слышишь? Дочь-студентка кроссовки купить не может, хотя у нее уже микротрещины на подошве, вот-вот развалятся. То есть наша дочь будет ходить в рваных кроссовках, а твоя мамаша, у которой две квартиры приносят доход, жалеет себя и требует поездку в Италию. Да она там, во Флоренции, с ума сойдет от количества искусств, ей же потом в Эрмитаж захочется, но только с личным экскурсоводом!
– Таня, не кричи, – взмолился Миша. – Дети услышат.
– Пусть слышат, пусть знают, как их папа семью топит финансово.
В дверь постучали, на пороге стояла их дочь Лиза, с учебником в руках и наушником в ухе.
– Родители, вы не очень громко можете? – попросила она. – Я тут макроэкономику пытаюсь понять, а у вас драма, как в сериале. Бабушка опять деньги просит?
– Вот видишь, – с горьким торжеством воскликнула Таня, – даже ребенок уже схему уловил! «Бабушка деньги просит» - для Лизы это уже быт, норма жизни!
– Ну, бабуля, она такая, – философски заметила Лиза. – У нее, видимо, в молодости не было возможности по Италиям поездить, вот теперь и компенсирует. Психология, однако.
– Спасибо, доктор Фрейд, – съехидничала Таня. – Иди учи свою макроэкономику. И кроссовки не волнуйся, новые купим, найдем деньги, даже если папе придется почку заложить. Одну – для бабушкиной поездки, вторую – на ее новые курсы, например, «Египетские пирамиды для чайников».
Лиза скрылась, многозначительно подняв бровь. Миша сел на кровать и вздохнул так глубоко, будто пытался вдохнуть в себя немного сил.
– Понимаешь, Таня, – начал он снова, – она же одинокая, отец умер, у Маши и меня своя жизнь. Мы для нее – единственная отрада.
– Одинокая? – Таня замерла с носком в руке. – Миша, дорогой мой, одинокие люди – это те, у кого никого нет, а у твоей матери есть дочь Маша, сын, невестка, двое внуков. И три квартиры! Это не одинокая женщина, Миша, это – империя со своими колониями. И главная колония – это ты. Она не отраду и радость в тебе видит, а дойную корову. И доит тебя, надо сказать, с большим умением и без всякой жалости.
– Но как я могу отказать? – почти простонал Миша. – Она же скажет, что я неблагодарный, что она жизнь положила…
– А ты положи, – резко оборвала его Таня. – Положи на стол наши общие финансовые отчеты! Покажи ей, сколько уходит на наше проживание, на детей. Покажи квитанции за институт Лизы, за кружки Сережи! Покажи, сколько мы платим за продукты, в том числе и на нее, на обслуживание автомобиля. Пусть посмотрит на цифры, а не на фрески какого-то Джотто!
– Она не станет смотреть, – уныло пробормотал Миша. – Она скажет, что это наши проблемы.
– Вот именно, – Таня ткнула пальцем в воздух. – Наши проблемы – это наши проблемы. А ее проблемы – почему-то тоже наши. У нее долги по ЖКХ накопились? Мы гасим. Ей новый холодильник захотелось? Мы покупаем. А теперь – Флоренция! Что дальше? Круиз вокруг света на яхте? Ты, главное, не переставай хорошо зарабатывать, Миша, а то маме будет не на что культурно обогащаться. На семью-то твои деньги не идут.
В это время в комнату влетел Сережа, их сын-пятиклассник, с растрепанными волосами и портфелем в руке.
– Па, ма! – выпалил он, запыхавшись. – Мне на экскурсию надо с классом в планетарий, стоит пятьсот рублей. И плюс на сувениры, если что. Денег дадите?
Миша и Таня переглянулись. В комнате повисла красноречивая пауза.
– Видишь? – тихо сказала Таня. – Планетарий, пятьсот рублей. А у бабушки – Флоренция. Тыщу евро, не меньше. И выбирай, Миша, быстро, куда полетят твои кровные? К звездам с сыном или к искусству с мамой?