Долго я ворочалась в постели после званого ужина. Сон не шел, будто кто-то песок в глаза насыпал, а мысли, назойливые и беспокойные, так и лезли в голову, словно осенние мухи на окно.
- Вот скажите на милость, — размышляла я, глядя в потолок, где узоры из теней плясали при свете луны, — зачем человеку ехать в такую глухомань, когда есть дача? Обжитая, благоустроенная, наверняка. И квартира в столице. Зачем из привычной, цивилизованной жизни — к нам, в это царство снегов, печек и бездорожья? В глухомань? В медвежий угол? Захотелось экзотики? Или…
Что-то грызло меня изнутри, какое-то смутное беспокойство. А что — понять не могла. Вроде мужик как мужик, тихий, смирный, на буйного не похож. Хотя… кто его знает. В тихом омуте, как известно, такие черти водятся. Ну а про манеры и говорить нечего. Настоящий интеллигент! Даже намека на крепкое словцо нет. А наши-то мужики… у них мат — это как запятые в предложении, для связки слов. А когда они пытаются без этих «запятых», связок обходиться, так долго в башке шарят, слова подбирают. А этот… льется все, как по-писаному. «ПрофЭссор», одним словом. И… закоренелый холостяк, ясное дело. Покрывшийся мхом возраста и поглощенный работой. Я еще на ужине, обратила внимание — сколько у него там на письменном столе тетрадок, папок лежало. Горы бумажные. Видно, это он в тех своих немыслимых баулах и тащил, а не вещи мирские. Ну что ж… всяк свое ценное с собой носит. Для него, видать, эти формулы и расчеты дороже вещей.
Утром, будто выдрессированная собака Павлова, вышла во двор и первым делом — взгляд на трубу соседскую. Из нее вился тонкий, едва заметный дымок. «Значит, печь с ночи не потухла, растапливать еще не начинал, — с удовлетворением отметила я. — Учится потихоньку».
Потом дела, как всегда, закружили-завертели. Сосед, как я слышала, возился у себя в гараже — то скрежет железа, то стук молотка. Наверное, порядок наводил или к своему трактору-самоделке приступил.
А я, занимаясь своими хлопотами, обратила внимание, что моя коза Машка ведет себя неспокойно — беспокоится, ложится, встает, блеет тихо и жалобно. Готовится стать мамой, моя кормилица. «Хоть бы козочка в этот раз родилась, — подумала я. — Себе бы оставила. Травы летом много, хватит на двоих. И молока больше будет — и на творог, и на сыр. Сыр Сашка мой любит. И творог тоже. А уж вареники с творогом…» Мысленно я уже видела, как ставлю глиняный чугунок с варениками в печь, чтобы они там томились в сметане, становясь такими ароматными, коричневыми, тающими во рту. «Сыночек… Должен на 23-е приехать. Надо будет хлеба, пирожков, вареников, пельменей наделать, чтоб и с собой взял. Борщ в трехлитровую банку, куриный бульон, лапши домашней насушу… Будет ему еда хоть на несколько дней. Женился бы что ли… — вздохнула я. — Хозяйка бы рядом, женщина. А там, глядишь, и внуки… Заберу я их к себе. Тут воздух, простор, все свое, натуральное. И мне веселее».
К вечеру моя Машка уже вовсю «вила гнездо» — рыла подстилку, беспокойно переступала с ноги на ногу и стучала копытом по полу. Ну все! Началось! Я накидала ей свежего, душистого сена, соломы, плотно прикрыла дверь в сарае, чтобы не было сквозняка, у нее там и так тепло, чисто. Присела на старенькую скамеечку у стены и стала с ней разговаривать, успокаивать тихим, монотонным голосом, как с роженицей. Я и в прошлый раз так делала, и мы с ней благополучно разродились крепким козленочком. На сей раз я ждала козочку, девочку. Пока она готовилась, я сбегала, принесла теплой воды с патокой — специально заказывала Борьке для моей кормилицы. Им, мужикам, не понять, как нам, бабам, трудно детки даются! Это им… Тьфу! Один сыночек мой — радость, а все остальные… тьфу!
Нууу… как природой заведено, мы, женщины, кричим в родах. Вот и моя Машка принялась орать, блеять на разные лады, даже рычать по-своему, оглашая всю округу пронзительными звуками о предстоящем событии.
И тут — стук в дверь. Резкий, испуганный. Распахиваю — на пороге соседушка мой, Альберт Львович, стоит с выпученными от ужаса глазами. Видно, так перепугался, что перемахнул от беспокойства через наш почти поваленный забор.
— Кла-а-удия! — выдохнул он, произнося мое имя на какой-то заграничный, ученый манер. — Что здесь происходит? Это… это она так кричит?
— Как что? — ответила я спокойно. — Рожаем. Котимся. В общем, продолжаем род.
— А… а что же она так кричит? — не унимался он, бледнея еще больше. — Ей же, наверное, очень больно!
— Ну так… мы все кричим, — философски заметила я. — Больно! Расплачиваемся за грехи наши и ваши, мужские. Она хоть и не от Евы напрямую, но женщина, в конечном счете, — провела я краткий ликбез по богословию и зоологии. — А ты бы шел… Не мешал.
— Нет! — к моему удивлению, он уперся. Лицо было испуганным, но решительным. — Я хочу помогать! Только… ты скажи, как?
Вот тебе и раз! Явился ко мне акушер-гениколог на наши с Машкой головы.
— Как? — усмехнулась я. — Пока — не мешай. А дальше… — вот ведь моя вредность! И зачем я его оставила? Решила профессора теоретической физики научить практике, роды у козы принимать? Может, еще и крестным потом сделаю? А что? Хотел деревенской экзотики — получи, распишись!
Он послушно отошел в сторонку, прислонился к бревенчатой стене. Глаза его становились все шире, рот приоткрылся. На его собственном лице, казалось, отражалась вся боль бедной Машки. Смотрела я на него и думала: «Того и гляди, сам сейчас ежика родит от переживания».
И тут моя козочка уперлась лобиком в пол, задние ножки расставила пошире… Я ждала, вот-вот должен появиться пузырь, а за ним и долгожданный детеныш…
Только пузырь показался, слышу за спиной странное шуршание и глухой стук. Поворачиваю голову — а мой академик медленно, как в замедленной съемке, сползает по стеночке на пол. Лицо белое, как мел, весь в поту.
— О, Господи! — вырвалось у меня. — Тебя еще не хватало спасать! Вот зачем я… А все мой дурачий характер!
Сосед благополучно осел на пол, вытянул свои длинные ноги и без сил завалился на бок. Все! Принял роды! Без сознания. Сам благополучно разродился обмороком!
— Альберт! Ты живой? — окликнула я его, не отходя от Машки.
Он не ответил, только слабо махнул рукой и еле заметно кивнул.
— Лежи! Потом тобой займусь. Ты только… — я чуть не сказала: «Погоди рожать, пока коза в чувство не придет!» — но промолчала. Смех, несмотря на всю драматичность момента, подкатывал к горлу. Слабые мужики на поверку-то! Чуть что — сразу в обморок, как барышни из старинных романов. Те от громкого хлопка в обморок, а эти...
К счастью, моя красавица Машка благополучно и без посторонней помощи избавилась от бремени и порадовала меня очаровательной козочкой, которую я мысленно уже назвала Звездочкой — у малышки на самом лобике горело аккуратное белое пятнышко, точно звезда.
Когда все необходимые процедуры были завершены, мама отдыхала рядом с дочкой, облизывая ее влажную шерстку. Я поставила им воды, подсыпала свежего зерна, заменила солому.
— Альберт! — окликнула я его, подходя. Хотела помочь встать. — Вставай, пошли во времянку. Отдохнем.
— Я… я сам! — он зашевелился, с трудом поднимаясь. Лицо все еще было землистым. — Клаудия! Прости! Я опять… Плохой из меня сосед и помощник. Совсем никудышный.
— Да ладно тебе! — махнула я рукой, помогая ему подняться. — Такое не каждый день случается. Я тоже в первый раз… за себя и за нее страшно было. Переживала.
Он встал, неуверенно держась за косяк двери, и его взгляд упал на козочку с мамой.
—А они… им не холодно? — с внезапной заботой спросил он.
— Пусть обнюхаются, привыкнут друг к дружке. Потом, если мороз крепчать будет, я их во времянку заведу, а так здесь тепло. Через стенку же плита. Я сегодня ее как следует протопила.
У меня во времянке, помимо русской печи, была и обычная плита. Когда хлеб не пеку, протапливаю печь, а на плите готовлю поросятам еду. Отец мой, царство ему небесное, все продумал, когда сараи строил — чтобы и скотине тепло было. Раньше здесь коровка стояла, а теперь вот козочка — тоже кормилица.
Завела я своего «раненого» соседа во времянку, усадила на табурет, налила ему кружку крепкого сладкого чая — верное средство от всех потрясений. Нарезала хлеба, сала, открыла баночку хрена с помидорным рассолом для остроты, достала повидла.
— Ешь. И я с тобой посижу, перекушу. Обмоем рождение новорожденной чаем, — подвинула ему большой горячий бокал.
— Спасибо, — он с благодарностью взял кружку, и руки его уже не так дрожали. — Я… я не могу терпеть боль. Даже чужую. И вид крови… Сразу вот так… Отключаюсь. Организм так срабатывает с самого детства, — он смотрел на меня виновато, словно признавался в каком-то страшном пороке.
— Да брось ты, — отмахнулась я. — У всех свои слабости. Кто-то пауков боится, кто-то мышей, а ты — родовых мук. Не переживай! Зато теперь ты знаешь, с какой стороны у козы появляются дети. Для профессора — ценный практический опыт!
Он снова улыбнулся, и на этот раз улыбка была уже не такой несчастной. А я смотрела на него и думала, что, пожалуй, не такой уж он и неправильный. Слабый в одном, да. Но в желании помочь — сильный. И это, пожалуй, куда важнее.