Утром, как по расписанию, прикатил на своем почти внедорожнике Борис. Грохот мотора разорвал утреннюю тишину, спугнув ворон с голых веток яблони. Я наблюдала из окна, как он деловито направился к дому соседа, явно проверяя, жив ли мой «подопечный». Совсем из меня монстра с рогами и хвостом делает, мой верный страж порядка! Хорошо еще, что не обвиняет публично, будто я по ночам на метле летаю и кровь невинных младенцев пью. Видела, как они выгружали из «Буханки» какие-то сумки и коробки — видимо, провиант стратегический привезли профЭссору, чтоб не помер с голоду в первые же недели. На таком-то пайке он у нас к весне отъестся, как дикий кабан к осени. Придется, того и гляди, на цепь сажать, чтоб охотники по ошибке не подстрелили, приняв за местную достопримечательность.
Заскочил Борька и ко мне, проведать «вторую одинокую женщину» на своем участке. Слопал на бегу сырое теплое яйцо, щедро посоленное, с ломтем черного хлеба и салом, запил все это дело кружкой холодного компота и, отдышавшись, снова завел свою шарманку: «Ты его, Клав, не обижай, мужик он хороший…» Уехал, наконец, с видом человека, выполнившего боевую задачу особой важности.
А я осталась стоять посреди кухни с одним вопросом: да зачем он мне сдался, этот сосед-интеллигент? У меня своих дел невпроворот! Хозяйство, огород мысленно уже планирую, рассада, скотина…
Потом, отогнав дурные мысли, поставила тесто на хлеб — густое, тугое, пахнущее дрожжами и теплом. Управилась по хозяйству, печи растопила, чтоб в доме душа радовалась, воды наносила — про запас, по всем углам расставила. По телевизору, где за шипением и рябью едва угадывались фигуры дикторов, снова пугали лютым морозом и метелями. Значит, опять занесет нашу «дорогу жизни», ту самую почти грунтовку, что связывает нас с большой землей. А когда ее расчистят — одному Богу известно. Может, только к апрелю, когда снег сам осядет.
Неделю я жила относительно спокойно. Из-за забора доносились звуки обустройства: то скрип двери, то стук молотка. Сосед там что-то вытряхивал, выбивал, а однажды я видела, как он чистил в снегу старый ковер, усердно колотя по нему палкой. «Деловой чистюля! — скептически думала я. — Вот только сразу вспоминаются его драные носки и грязные пятки, торчащие из-под одеяла в моей времянке». Следила в основном за одним, чтоб пожар по своей неопытности не устроил. Дым из трубы шел ровный, не черный — значит, печку топит правильно, не дымит.
Мороз между тем крепчал, сжимая бревенчатые стены старых домов холодными тисками. Большого снега пока не было, но я-то знала, наш главный разгул стихии приходится на начало марта. Последний февральский денек часто прикидывается смирным, а уж на 8 Марта обычно такое творится, что света белого не видно.
- Вот, поглядим, как этот городской переживет нашу настоящую зиму, — с некоторым злорадством размышляла я. — Жду его исчезновения с каким-то нетерпением.
А почему? И сама не знала. Не понравился он мне с первого взгляда. Возможно, просто за то, что бесцеремонно вломился в мои границы, в мой привычный, отлаженный мирок одиночества и покоя.
— Клавдия Степановна! — сквозь дребезжащее стекло услышала я голос за забором. — Откройте, пожалуйста!
Я воткнула вилы в сугроб, которыми сгребла навоз, и, отряхнув варежки, нехотя побрела к воротам.
—Доброго вам утречка! — сказала я, и в моем голосе прозвучала легкая насмешка.
— И вам доброго! — Сосед, Альберт Львович, снова переминался с ноги на ногу, старательно утаптывая снег возле ворот в аккуратную площадку. Лицо его было бледным от холода, но глаза горели странным возбуждением.
— Я… вы извините за беспокойство… я приглашаю вас сегодня на ужин к себе. Вы во сколько освободитесь?
Я остолбенела. Челюсть у меня отвисла буквально.
—Чего? Какой ужин? Вы… — я запнулась, чувствуя, как по щекам разливается краска. «Вот наглость-то!»
— Вы меня неправильно поняли! — он всплеснул руками, испуганно заморгав. — Простите! Вы… я… я просто хотел… мы ж соседи теперь. Вы меня кормили, помогали. Вот я и решил… надо ж знакомиться, налаживать отношения. Нам с вами…
— Какие такие отношения? — я аж вздохнула от возмущения. В голове тут же всплыло упитанное лицо Борьки. «Точно, его работа! Прибью я этого гада, подстрекателя!»
— Клавдия Степановна! — он смотрел на меня с такой искренней паникой, что стало даже смешно. — Вы… я ни о чем таком… просто по-соседски. Вы мне помогли, а я… от помощи отказываетесь. Вот и… просто ужин. Поговорим. Я о себе расскажу, чтоб вы… не боялись что ли. Расскажу, почему уехал из столицы. Пожалуйста! Я, правда, еще тот кулинар. Но… ресторана здесь нет, значит… — он снова смотрел на меня, как провинившийся школьник на строгую учительницу, выжидая вердикта.
Что-то во мне дрогнуло. То ли это жалкое, беспомощное «пожалуйста», то ли упоминание о Москве, разбудившее мое давнее, неистребимое любопытство.
—Ладно, — сдавленно выдохнула я. — Только… часов в восемь. И… хлеб я свой принесу. Печь буду.
— Спасибо! Очень жду! А может, я…
— Нет! — отрезала я. — Помощь мне не нужна.
Весь оставшийся день я ходила сама не своя. Мысли путались. «Вот не было печали… черти накачали соседа! Сто лет в гостях не была. И одеться… во что?»
И тут я сама себя поймала на этой мысли.
- И чего это я? На свидание, что ли, собираюсь? Про одежду думаю! Еще в парикмахерскую в район метнись, косу отрежь, моду новую возьми! Совсем, Клавдия, сбрендила на старости лет!
Но мысль о званом ужине напрочь испортила все мои привычные планы. Я испекла хлеб — пышный, румяный, с хрустящей корочкой. Потом, сама не понимая зачем, замесила тесто и напекла целый противень пирожков с капустой и повидлом. Наложила в миску своей фирменной квашеной капусты с антоновкой, достала из погреба банку холодца — прозрачного, с чесночком, хрена отложила, арбузов банку достала из подвала.
И платье… Да, я полезла в шкаф и достала синее шерстяное платье. Ему хоть сто лет в обед, но оно было почти неношеное, купленное когда-то «на выход», и сидело на мне… ничего, вполне прилично. Косу заплела туже обычного и уложила венком вокруг головы, как делала еще молодухой. Губы красить не стала — смешно, а вот духами, теми, что Сашка на прошлый Новый год подарил, побрызгалась. Пахнет, правда, сильно, как будто на поминки собралась.
Ровно в восемь, нагруженная сумкой с гостинцами, я с чувством, будто иду на эшафот, направилась к соседу. А он, оказывается, уже ждал у ворот. И вид у него был… я чуть не фыркнула. Весь такой вылощенный — в темном, отглаженном костюме, белой, наглухо застегнутой рубашке и при галстуке! Наш деревенский «жених»! Нет! Московский.
— Клавдия Степановна! Ну зачем вы… — он увидел мою сумку.
—В гости с пустыми руками не приучена ходить, — отрезала я, сунув ему сумку в руки.
А как он помогал мне снять куртку! Его «ручонки» так и дрожали. «Боится, — с удовлетворением подумала я. — Моего гнева боится. Правильно делаешь! Бойся!»
— Вы проходите, а я… — засуетился он, приглашая в горницу.
Я прошла в дом, не без любопытства оглядываясь. В кухне было чисто, пахло чем-то вкусным и свежей краской — видимо, подоконник подбелил. Заглянула в горницу, в спальни. Везде порядок. Даже шторки на окнах, старые, ситцевые, он, видно, постирал и погладил — висели ровно, без складок. И тюль чистая. В горнице, посреди комнаты, стоял круглый стол, накрытый выглаженной скатертью с мережкой. " Приданое" от старых хозяев. На нем — тарелки с салатами, какие-то закуски. Пахло очень аппетитно.
— Присаживайтесь, пожалуйста, — он с легким скрипом отодвинул мне венский стул. Ну прямо как в кино! Точь-в-точь сцена из какого-нибудь фильма про интеллигенцию. Культурный, ничего не скажешь!
Пока я сидела, украдкой осматриваясь, Альберт внес из кухни главное блюдо — запеченную в духовке картошку с курицей. Рядом на столе скромно притулились мой хлеб, пирожки, капуста и холодец.
— Вы простите, нож только такой, — он указал на приборы. Рядом с тарелкой лежала вилка и небольшой, но острый кухонный нож.
— Да мы тут и без ножей привычные, — махнула я рукой. — Зубами перегрызем, коли что.
Альберт разлил по бокалам густой ягодный компот и торжественно поднял свой.
—За знакомство! Надо бы, конечно, ш@мпанского… но…
— Я не пью! — тут же отчеканила я. — И вам не советую. От в@дки мозги сохнут, а от в@на глупеют.
— Я тоже не особый любитель этого дела, — смущенно согласился он. — Но иногда, по праздникам, можно. Вы кушайте, пожалуйста, не стесняйтесь.
Он наложил мне в тарелку картошки с румяной корочкой и большой, сочный кусок курицы. Я попробовала. И… признаться, было очень вкусно. Чувствовались какие-то травки, и что-то кисло-сладкое, видимо, яблоки. Значит, умеет готовить, — подметила я. — Не пропадет. Может, один жил, привык сам за собой ухаживать?
Ели мы сначала в гробовой тишине, изредка перекидываясь ничего не значащими фразами. Он поглядывал на меня с беспокойством, а я уткнулась в тарелку, чувствуя себя неловко этой церемонности. Разрядила обстановку только моя капуста, которую он попробовал и аж прослезился от восторга.
Неловкость окончательно растаяла за чаем с моими пирожками и его конфетами. Видимо, сахар подействовал на него как допинг, и он наконец-то заговорил по-настоящему.
— Вы ничего плохого не подумайте, Клавдия Степановна, — начал он, крутя в длинных пальцах чайную ложку. — Я… знаете, просто устал от городской суеты. Бесконечной гонки. Решил… немного есть сбережений, решил здесь, в тишине, на природе, пожить. Поработать. А там… видно будет. Может, что-то и изменится в стране в лучшую сторону. Я и огород хочу посадить, овощи, картошку. Вы… вы не поможете, не подскажете?
— А чего ж не помочь-то, — пожала я плечами, смягчаясь. — Рассаду я уже посеяла, в смысле, семена в ящики. Дам весной, сколько надо. И картохи семенной подкину.
— А я помогу копать, сажать! — оживился он. — Знаете, я даже думаю… хочу сделать небольшой трактор, самодельный, для культивации земли. Чтоб не одной лопатой… Я в гараже кое-что нашел, железки разные. Борис Васильевич обещал с запчастями помочь.
— А вы умеете? — с недоверием спросила я.
— Нууу… — он скромно потупился. — Я ж физик. Математик. Кое-что умею. Конструировал кое-какие приборы в лаборатории. Да и на даче… У нас дача… вернее, у меня теперь. Я один. Все мои… — он замолчал, и его лицо на мгновение омрачилось. — Родители, дед, бабушка… Никого уже нет. Все… у нас в семье все мужчины занимались наукой. Физики, математики, химики… Ученые все. Были. А женщины… мама у меня в театре работала. Гримером и костюмером в одном лице. Так что у меня в крови, можно сказать, синтез… науки и искусства. — Он горько усмехнулся, и в его глазах мелькнула та самая, знакомая и мне, тоска одиночества.
— Так зачем же вы сюда, если дача есть? — не унималась я.
— Там… там уже шумно. Дачный поселок разросся. А я хочу уединения. Вот и… случайно мне этот дом риэлтор предложил. Хозяин, видимо, только договор заключил, не ожидал, что покупатель найдется так быстро. Он почти задаром отдавал. Сейчас время трудное. Деньги не у всех есть. Да и зарплаты многим не платят. В городе… сплошной базар. Продают все, что можно, чтоб выжить. Вот я и… дачу сдал знакомым, квартиру в Москве закрыл наглухо и сюда…
— А семья? — напрямик спросила я. — Жена, дети?
Он покачал головой, и по его лицу пробежала тень.
—Я… я не женат. Детей нет. И не был женат. Я был, можно сказать, женат на науке. А кто ж выдержит такое соперничество? Нет. Женщины, конечно, были, но… — он махнул рукой, словно отгоняя надоедливую муху. — А вы?
Вопрос застал меня врасплох.
—Я? — переспросила я, откладывая вилку. — У меня сын. Саша. Александр. Живет в городе. Сейчас вынужден работать у частника на базе водителем. Продукты развозит по области. Он у меня институт дорожный окончил. Но… все рушится, закрывается. Хорошо, что свой угол там есть, да вот… права были, работу хоть такую имеет. Пока не женат. Но… внуков уж хочу, — неожиданно для себя разоткровенничалась я.
— А муж? — осторожно спросил Альберт.
— Муж? — я фыркнула. — Объелся груш.
— Простите! — он смутился.
— Ничего! Все нормально! — махнула я рукой. — И… давайте уж на «ты». Мы ж соседи. А у нас говорят: хороший сосед лучше дальней родни.
Его лицо озарила такая искренняя, почти детская улыбка, что у меня на душе потеплело.
—Давайте. Давай. Я очень надеюсь, Клавдия, что мы будем хорошими соседями. Ты уж прости, что нарушил твое уединение и… мне до сих пор так стыдно, что… ну, ошибся я тогда. Темно было. Устал. Добирался от трассы на попутке, потом пешком, плутал…
— Ладно! Чего уж вспоминать! — остановила я его. — Я тоже… сразу Борьке звонить, как на грех…
Наш ужин, вопреки всем моим ожиданиям, прошел, как говорят в телевизоре, «в теплой и дружественной атмосфере». Когда я возвращалась домой, морозный воздух уже не казался таким колючим, а в трубе соседского дома поднимался ровный, спокойный дымок, который теперь выглядел не как знак чужого вторжения, а как часть привычного пейзажа. Может, и не так уж страшен этот черт, каким его малюют?