Часть 10. Глава 10
Средства ПВО сделали всё, что только могли в тех жестоких обстоятельствах. Лупили в ночное небо изо всего, что имели под рукой, – лишь бы согнать вниз и сравнять с землёй тучу вражеских дронов, что шли затяжной стаей, словно злые металлические птицы. Снаряды рвали тьму, озаряя окрестности резкими вспышками. Большая часть этих летающих тварей, взрываясь прямо на высоте, обрушивалась на опалённую землю, усеивая её пластиковыми и металлическими ошмётками, которые ещё долго потрескивали в горячей пыли. Но, увы, несмотря на все старания и на то, что небо казалось буквально нашпиговано осколками, часть БПЛА всё же прорвалась и достигла цели.
Когда в три часа ночи наконец-то прозвучал долгожданный сигнал: «Отбой воздушной тревоги», служащие прифронтового госпиталя медленно, с осторожностью, опасаясь новых ударов, стали подниматься из блиндажей наверх. Увиденное на поверхности потрясло их до глубины души. Несколько зданий полыхали от фундамента до крыши, и уже невозможно было представить силу, что способна остановить жадное, сытое гудение огня.
Особенно драматичной оказалась участь терапевтического корпуса – одного из тех, что приняли на себя прямой удар фепивишек. Теперь он не просто горел – догорал, разваливаясь на крупные фрагменты в удушливом жару. Оставшиеся в живых сотрудники в смятении делились обрывками информации, судорожно пытаясь понять: остался ли внутри хоть кто-то? Успели ли всех вывезти? Или в огне сгинуло больше, чем смогли вытащить?
Когда обратились к заведующему терапией майору Прокопчуку, довольно быстро выяснилась неприятная правда. Ренат Евграфович, едва прогремел первый взрыв, бросил всё, вылетел из жилого модуля и буквально сломя голову помчался в бомбоубежище, прикрывая руками свою многоуважаемую голову. Судьба «трёхсотых», что оставались в корпусе, его, как оказалось, не заинтересовала ровным счётом никак. Майор думал только о собственном спасении, и это было очевиднее ясного дня. На всех остальных ему, по правде говоря, было глубоко наплевать.
Чуть позже стало известно: вопреки всему, неимоверными усилиями медиков терапевтического корпуса удалось спасти каждого, кто находился внутри. Кто-то из «трёхсотых» сумел уйти сам; кого-то, не дожидаясь распространения пламени, вывезли на каталках, кого-то вынесли на руках, обжигая ладони о раскалённые ручки. Да, горько было до слёз, что корпус, вместе со всем оборудованием, документацией и припасами, сгорел подчистую. Но людей всё-таки спасли, – а это было главным и единственным утешением той страшной ночи.
Атака беспилотников утихла только к четырём утра. К этому времени от прежнего прифронтового госпиталя мало что осталось. Почти все здания были либо изрешечены, либо выжжены до скелетов стен. От терапевтического отделения не уцелело вообще ничего: из-за бешеной температуры пожирающего пламени оно обрушилось, оставив после себя россыпь раскалённых кирпичей и чёрные, обугленные ребра металлоконструкций.
Первые признаки рассвета пробились сквозь дымную завесу: небо медленно светлело, как будто нерешительно, открывая взору выживших страшную панораму дымящихся руин. Над всем этим царила чудовищная, гнетущая тишина, которая была во сто раз тяжелее ночного грохота и взрывов. Она пахла гарью, тлеющим деревом, расплавленным пластиком и чем-то ещё – слишком знакомым, заставляющим живых поёживаться. Медики, грязные, измождённые, с чёрными от копоти лицами, устало выбирались из блиндажей и подвалов, словно тени, вернувшиеся из преисподней.
Вскоре выжившие пришли к очевидному: нужно разыскать полковника Романцова. Он всегда находился на своём командном пункте – в административном здании. А оно, как оказалось, приняло на себя один из самых мощных ударов БПЛА. Группа из трёх человек – хирург Соболев, старшая медсестра Галина Николаевна и водитель-санитар Родион Раскольников, недавно вернувшийся к прежней работе, – отправилась туда, где ещё несколькими часами ранее стояло это самое административное здание.
Полковника нашли в нескольких шагах от входа в разрушенный подвал. Он сидел на земле, прислонившись спиной к обломку бетонной плиты, словно уставший путник у придорожного камня. Камуфляжная куртка была разорвана, клочьями висела на плечах. Лицо – то самое обычно собранное и решительное – побледнело до оттенка мела. Глаза оставались открытыми, но взгляд блуждал, будто Олег Иванович смотрел сквозь людей, а может, и вовсе не видел их.
– Товарищ полковник! – военврач Соболев бросился к нему. – Вы ранены? Слышите меня?
– Воды… – прохрипел Романцов. Голос звучал так, словно доносился из глубокой шахты. – Пить… дайте…
Доктор Прошина быстро осмотрела его. Ловко, привычно, не теряя ни секунды. Видимых серьёзных повреждений не оказалось, но состояние Романцова говорило само за себя: сильная контузия. Он отвечал на вопросы медленно, неточно; зрачки упрямо не желали реагировать как положено, а речь тянулась бессвязная, глухая.
– Контузия, Дима, – тихо, но уверенно сказала Екатерина Владимировна. – Тяжёлая. Ему нужны покой и срочное обследование в тылу. Здесь мы не сможем обеспечить ему адекватное лечение.
– Твою ж дивизию… – выдохнул Соболев, оглядываясь на мрачные, коптящие руины. – Значит, мы остались без командира.
Санитары осторожно подняли полковника и понесли в уцелевший после удара дронов бывший склад медикаментов, – единственное место, где сейчас ещё можно было оказать первую помощь.
***
Около шести утра, когда первые блеклые лучи солнца неуверенно пробились сквозь сизую дымку, освещая искорёженные обломки, почерневшие балки и вяло клубящийся над ними дым, из главного, самого глубокого и надёжного блиндажа наконец показался майор Прокопчук. Он вышел медленно, будто нехотя, словно человек, которого выдернули не из-под развалин, а тёплого одеяла.
Блиндаж, предназначенный для хранения особо важной документации и резервного оборудования, совсем не пострадал, и именно там Ренат Евграфович переждал всю ночь, укрывшись от нападения, как мышь, спрятавшаяся от кошки под печкой.
Прокопчук был единственным на всём пепелище, кто выглядел так, будто только что сладко проснулся. Форма – выглаженная, чистая, без единой кляксы копоти. Лицо – розовое, отдохнувшее. Он деловито поправил фуражку, словно собирался на утреннее построение, а не выходил в ад после ночного шторма. Окинул взглядом руины – взглядом, который мог бы сойти за озабоченный, если бы не его подозрительно свежий, почти несоответствующий обстановке вид.
– Что здесь произошло? – спросил он громко, даже слишком. Его бодрый, звонкий голос прозвучал неуместно и режуще на фоне всеобщего изнеможения. – Почему не доложили о степени разрушений? Где полковник Романцов?
На него одновременно обернулись несколько человек. Взгляды медиков, всю ночь вытаскивавших людей из-под огня, сражавшихся с дымом, пламенем и завалами, были тяжелы, как свинец. Усталость, гнев, презрение – всё это читалось в их потемневших, осунувшихся лицах.
– Товарищ майор, – голос Соболева был внешне ровен, но в нём звенела сталь, которую не спрятать ни под какими формулировками. – Вы вышли из блиндажа… – он на секунду замолчал, будто борясь с желанием сказать лишнее.
– Ну да, – Прокопчук пожал плечами, удивляясь, что это вообще требует объяснений. – Согласно уставу, я обязан находиться в укрытии. Вы же знаете, я отвечаю за…
– Вы были там с первого взрыва, Ренат Евграфович, – перебила его доктор Прошина. Её обычно мягкое, спокойное лицо сейчас было жёстким, как гранит. – И вышли только сейчас. Воздушную тревогу отменили в три часа ночи. Вы просидели в блиндаже ещё три часа.
– Я… проводил оценку сохранности резервного оборудования, – замялся майор. Голос затрещал, будто сломанная рация, а взгляд забегал то вверх, то в сторону, пытаясь найти хоть что-то, за что можно ухватиться. – Это моя прямая обязанность! Я должен был убедиться…
– Ваша прямая обязанность – руководить эвакуацией пациентов из терапевтического корпуса, которым вы, между прочим, руководите! – Соболев сделал шаг вперёд, и при этом шаге в нём чувствовалась такая внутренняя сила, что Прокопчук напрягся. – Вы сбежали, как только всё началось. Оставили своих людей и «трёхсотых» там, где их в любой момент мог разорвать следующий прилёт!
– Но они же спаслись! – выкрикнул Ренат Евграфович, хватаясь за первое, что пришло в голову. – Я был уверен, что они справятся…
– Вы знали, что медперсоналу придётся вытаскивать тяжелораненых из-под обстрела, пока вы сидите в полной безопасности! – Соболев уже не сдерживал ни тона, ни эмоций. – Вы даже не поинтересовались, остались ли там люди! Сидели в блиндаже и думали только о собственной шкуре!
Вокруг постепенно собирались другие выжившие медики. Все молчали, но это висело, как глухой приговор. Слов и не требовалось – всё было написано у них на лицах чёрной копотью и красными прожилками бессонной ночи.
Прокопчук, почувствовав, как почва уходит из-под ног, попытался вернуть себе командный тон – хотя бы подобие уверенности.
– Прекратить панику! – выкрикнул он, делая голос строже. – Я требую немедленного доклада о потерях и повреждениях! Как старший по званию, беру командование на себя!
Слова повисли в воздухе, не вызывая ни движения, ни отклика. В этой тишине его голос звучал смешно – как писк петуха среди руин. Военврач Соболев, словно не слыша его, повернулся к старшей медсестре.
– Галина Петровна, полковник Романцов контужен. Готовим его к отправке в тыл. Нужно срочно найти транспорт. Вы остаётесь здесь, координируете работу с ранеными.
Прокопчук, потеряв нить происходящего, хрипло попытался вмешаться:
– Майор! Я приказываю вам…
Соболев обернулся. Медленно, холодно.
– Послушайте, – он посмотрел прямо в глаза собеседника. – Будете ждать прибытия следственной группы. До этого момента вы отстранены от исполнения обязанностей начальника госпиталя. Вы не проявили ни мужества, ни ответственности. Вы не командир, а… собачий фекалий.
Эти слова прозвучали последним железным ударом. Суд не нужен – коллектив сказал всё, что думал. Судьями были те, кто эту ночь провёл в огне. Прокопчук побледнел, сжал кулаки, но возразить ничего не смог. Он стоял посреди развалин – чистый, целый, но внутренне разрушенный, будто тот же корпус, что сгорел дотла. Его карьера, уважение, имя – всё это рухнуло в один миг. Он стал изгоем. Трусом, просидевшим в блиндаже, пока его товарищи вытаскивали людей из-под огня и вырывали жизни из пасти ночи.