Часть 10. Глава 9
Часы с пожелтевшим циферблатом, висевшие в ординаторской, показывали половину шестого вечера, возвещая о конце очередной смены. Военврач Глухарёв, который вместе с коллегами провёл сегодня возле операционного стола больше восьми часов, чувствовал во всём теле приятную, – ни один из пациентов не стал «двухсотым»! – истому. Каждый мускул ныл от усталости, на ладонях застыло ощущение стерильных перчаток.
Хирург предвкушал те немногие житейские радости, что составляли арсенал его жизни здесь: сытный, простой ужин в уютной, пропахшей наваристым борщом и свежим хлебом столовой в обществе любимой Полины Каюмовой, затем – крепкий, без сновидений, сон в обнимку, в тепле их общей постели, составленной из двух одиночных. «Это если получится, – мечтательно вздохнул Михаил, потирая переносицу, – потому как нас же могут вызвать в любой момент».
После возвращения из Казани, где они провели незабываемые две недели, наполненные солнцем, покоем и запахом вкуснейших татарских угощений, отношения молодых людей складывались прекрасно. Полковник Романцов, радуясь тому, что среди его подчинённых образовалась еще одна пара (первыми стали ныне неразлучные хирурги Соболев и Прошина), снова расстарался и выделил ей отдельное, небольшое, но своё помещение для совместного проживания – бывшую каптёрку, которую спешно отремонтировали и превратили в подобие жилой комнаты.
Олег Иванович, как человек, привыкший буквально принимать спускаемые сверху директивы, решил, что если наверху постоянно твердят про укрепление духовных скреп и семейные ценности, значит и здесь, в вверенной ему воинской части, следует действовать сообразно. То есть всемерно поддерживать «инициативу снизу», как говорилось в советские времена, которые полковник хорошо помнил и уважал. Она же заключалась в вещах довольно простых: некоторые медики стремились к созданию «ячеек общества».
Военврач сходил в душ, где горячая вода смыла с него липкую плёнку усталости, запахи антисептиков и крови. Он сменил промокшее от пота исподнее на сухое и чистое, с наслаждением ощутив на коже грубоватую ткань, натянул свежий, пахнущий стиральным порошком камуфляж и даже улыбнулся своему запотевшему, расплывчатому отражению в зеркале: «Всё идёт прекрасно», – подумал, глядя на себя, молодого, пусть и измождённого, но полного сил и гладко выбритого (Полина всегда немного ворчала, когда он пытался ласкаться с колючей щетиной на лице, говоря, что она царапается, как наждачная бумага).
Мысли об инвалидности Михаила давно уже не тревожили, не грызли изнутри, как это было раньше. Окружённый терпкой, как полынь, и нежной, как летний дождь, любовью и заботой медсестры Каюмовой, он перестал воспринимать себя ущербным. Ну да, одна нога значительно короче другой, отчего походка его словно морской, не совсем уверенной, так и что? «Главное – отношение к себе и миру», – рассуждал врач.
Он направился к выходу из хирургического отделения, когда неподалёку, за стенами, захлопало, загремело, загрохотало. Звук шёл не с земли, а сверху, из вечернего воздуха, наполняя пространство низкочастотной вибрацией, от которой зазвенело в ушах. Оказавшись снаружи, Глухарёв стал тревожно всматриваться, подняв голову: сумеречное небо, окрашенное в цвета угасающего заката – багровые, сизые, пепельные – перерезали светящиеся пунктиры трассеров, похожие на иглы, прошивающие бархатную ткань.
Что-то ярко вспыхивало оранжевыми вспененными шарами, разлетаясь на горящие, дымящие обломки, которые медленно гасли, падая вниз. Приглушённо – из-за большого расстояния, видимо, – хлопало, и эти звуки напоминали буханье дверей в пустом доме. Михаил невольно засмотрелся: картина напоминала неудачный, хаотичный фейерверк, но осознание того, что это на самом деле, пришло довольно быстро – отражение массированной атаки вражеских беспилотников, несущих смерть и разрушения.
Хирург почувствовал, как по его спине, под камуфляжем, пробежал неприятный, цепкий холодок. Происходящее в небе было не так уж далеко от территории прифронтового госпиталя – километров пять-семь примерно, судя по гулу и вспышкам. Михаил, подавив зарождающийся комок тревоги, поспешил в столовую, чтобы встретиться там с Полиной, увидеть спокойное лицо.
По пути, на бетонированной дорожке, он встретил еще несколько человек – санитаров, медсестёр и даже ходячих раненых, которые, остановившись, как вкопанные, с немой тревогой смотрели на разворачивающееся в небе светопреставление. Была среди них, – у самого входа в здание пищеблока, откуда доносились интригующие запахи, – и повариха Маруся, снимая натруженной рукой белый колпак и бессознательно мня его в пальцах.
– Миша, – обратилась она, стараясь скрыть внутреннее волнение, но голос выдавал лёгкую дрожь. – Скажи, нам что-то угрожает? Это же далеко?
– Я думаю, наши средства ПВО сработают, как надо, – с деланной, но всё же обнадёживающей уверенностью ответил военврач Глухарёв, сам желая в это верить. – Маруся, что же ты тут стоишь? – сменил он тему разговора, стараясь вернуть всё в привычное русло.
– А что? – удивилась повариха, на мгновение оторвав взгляд от неба.
– Я голодный, как медведь после зимней спячки. Ты меня кормить собираешься вообще? – с лёгкой, вымученной улыбкой, чтобы ободрить девушку, спросил хирург.
– Ой, Мишенька, прости! – спохватилась повариха. Её круглое, доброе лицо смягчилось, и она, махнув рукой на небесную баталию, поспешила внутрь.
Того, что случилось десять минут спустя, предугадать не мог никто. Это уже потом, разбирая обломки и анализируя данные, выяснится, что противник придумал хитрую, коварную схему, как обмануть нашу систему воздушной защиты: бросил более сотни дронов-камикадзе на одном, отвлекающем направлении, а потом, когда всё внимание и ресурсы оказались направлены на отражение той, первой атаки на позиции танкового полка, в это же самое время другая, малошумная группировка летательных аппаратов, словно рой безжалостных шершней, направилась прямиком на прифронтовой госпиталь, задумав сравнять его с землей.
ПВО, с опозданием осознав угрозу, яростно переключилось на отражение новой атаки, но было слишком поздно: большая часть дронов, – стая электронных стервятников, – уже оказалась в пределах досягаемости военно-медицинского объекта и ринулась на него из непроглядной темноты ночного неба.
Первый, оглушительный удар пришёлся по автопарку: одна из фепивишек с противным, нарастающим воем врезалась в санитарный «Урал», который по злому року судьбы не успели накрыть маскировочной сетью, чем и воспользовался вражеский оператор, высмотревший лакомую цель. Тяжёлая машина, дрогнув своим мощным телом, буквально подпрыгнула на колёсах, оторвавшись от земли на добрые полметра, а затем рухнула вниз пылающим факелом. Спустя несколько секунд, с оглушительным хлопком, сдетонировал бензобак, и волна пылающего топлива разлетелась в стороны, орошая и поджигая всё вокруг – маскировочные сети, штабель покрышек, соседние автомобили.
В автопарке после этого вспыхнул настоящий ад. Несколько человек, забыв о собственной безопасности, бросились туда, чтобы попытаться остановить быстрое, ненасытное распространение пламени, хлеставшего языками по всему, до чего могло дотянуться. Когда люди принялись за работу, с неба на них обрушились еще несколько фепивишек: с противным жужжанием сбросили гранаты. Серия взрывов, коротких и сухих, прорезала воздух, за ними тут же раздались крики и стоны раненых.
Снизу, с земли, постепенно стала усиливаться нервная, беспорядочная стрельба из автоматического оружия – это бойцы охраны, рассредоточившись по территории, отчаянно, почти вслепую, пытались сбивать дроны. Но что увидишь в ночной темноте, кроме огненных трасс и вспышек? Это у разведывательных БПЛА – холодное инфракрасное видение, и против смертельно опасной электроники, методично валящей с высоты свой груз, человек с его старомодным автоматом становится почти безоружным.
Когда первые дроны ударили по автопарку, над всей территорией госпиталя завыла сирена: протяжный, леденящий душу звук, от которого кровь стыла в жилах. Все мгновенно всполошились, но месяцы упорных тренировок взяли своё – люди постарались быстро взять себя в руки и начать действовать, как предписывают зазубренные инструкции, и как отрабатывали прежде на учениях, готовясь к чему-то подобному. Правда, тогда расчёт был больше на артиллерийский, минометный обстрел или бомбардировку с самолётов. Кто из составителей этих самых инструкций еще каких-то пять лет назад мог даже помыслить о том, во что превратятся современные боевые действия – в беспощадную охоту дешёвых дронов за человеческими жизнями?
Весь медперсонал, как один организм, кинулся спасать раненых. Те, кто мог ходить, сам, опираясь на костыли или на плечи товарищей, ковылял в сторону бомбоубежищ – заранее выкопанных глубоких забетонированных блиндажей, где можно было отсидеться в течение пары суток, – с запасами сухпайков, воды и базовых медикаментов. Тяжёлых «трёхсотых», обвешанных трубками и датчиками, пришлось в спешке вывозить на каталках, стараясь, чтобы ни одна из систем жизнеобеспечения не оказалась отключена в этой суматохе. Для некоторых, самых ослабленных, резкая тряска и перерыв в подаче кислорода или препаратов означали скорую, неминуемую гибель.
Повсюду бегали врачи, медсёстры и санитары; воздух рвали короткие, отрывистые команды; гремели оглушительные удары, от которых порой земля мелко вздрагивала – нацисты не поскупились напихать в свои дроны взрывчатки, лишь бы те долетели и нанесли максимум разрушений. Свистели осколки, шипя врезаясь в стены и землю; от души, с надрывом матерились раненые, кому становилось невыносимо больно из-за резких перемещений; по всей территории госпиталя тянулись удушающие, едкие шлейфы чёрного дыма: пылали машины в автопарке, а вскоре к ним добавились фасад административного здания и еще несколько подсобок.
К удивлению служащих, противник то ли по незнанию, то ли по глупости пока не ударил по основным медицинским корпусам. «Может, только разогреваются», – с холодной опаской подумал доктор Глухарёв, когда после первого же близкого взрыва бросил недоеденный борщ, и, не раздумывая, рванул в сторону хирургического корпуса – спасать вверенных ему пациентов.
Дроны, один за другим, падали с неба, не щадя никого и не разбирая целей. Потери росли с пугающей скоростью среди пациентов и служащих. Когда всё только началось, начальник госпиталя полковник Романцов, побледневший как полотно, бросился к аппарату спутниковой связи, связался со штабом группировки и стал буквально орать в трубку, – настолько сильно испугался, будучи по сути человеком сугубо гражданским, прикипевшим к армейской форме из-за карьеры, – чтобы ПВО немедленно переключилось на спасение его части.
– Нас долбят дронами, вы слышите?! – надрывно орал Олег Иванович, стараясь перекричать грохот частых разрывов за стенами, ощущая, как по спине бегут предательские мурашки, и стало вдруг невыносимо холодно – его всего колотила волна адреналина. – Сделайте что-нибудь, иначе от госпиталя одни головёшки останутся! У нас тут полно «трёхсотых»!
Романцова сначала пытались увещевать какие-то спокойные офицеры с оперативного дежурства, а потом вдруг, щёлкнув переключателем, его соединили напрямую с заместителем командующего группировки генерал-майором Рукавишниковым. Олег Иванович в запале это дело пропустил мимо ушей, но когда попытался продолжить в том же истеричном духе, на него так рявкнули, с таким сокрушительным количеством отборных, непотребных слов, что полковник инстинктивно выпрямился, встал по стойке «смирно» с телефонной трубкой, прилипшей к уху, и застыл, тараща в стену широко раскрытые, полные ужаса глаза.
Выдав разгромную матерную тираду, суть которой сводилась к требованию немедленно отставить панику и бросить все силы и средства на спасение раненых, а не ныть в трубку, генерал-майор замолчал. Гробовая пауза продлилась несколько секунд, во время которых Романцов успел с поразительной ясностью представить себя рядовым, – потому как иначе как разжалованием это кончиться не могло, – бойцом штрафного штурмового отряда, коему приказано броситься на укрепление противника прямо через сплошное минное поле.
– Ты понял меня, полковник? – ледяным тоном, сквозь стиснутые зубы, спросил Рукавишников.
– Да, кажется… – пролепетал Олег Иванович, чувствуя, как немеют пальцы.
– Какое еще, оперно-балетный театр, «кажется»! – прогремел в ответ очередной ободряющий окрик, после чего Романцов, собрав всю волю в кулак, отчеканил в трубку:
– Так точно, всё понял, товарищ генерал-майор! – и даже машинально вскинул свободную руку, отдавая воинское приветствие, хоть и находился в душном помещении и без головного убора.
– Работай! – это было последнее, что рыкнул Рукавишников, прежде чем связь оборвалась.