Иногда, чтобы спасти своих детей, мать должна оставить могилы других. Арина знала это, но от этого не было легче. Холодный ветер срывал последние листья с дуба над двумя свежими холмиками, словно торопил её. Впереди была Кубань и надежда. Позади — всё, что она когда-либо любила.
Холодный октябрьский ветер гулял по пустым огородам Дубравки, срывая последние пожухлые листья с берёз, что стояли на пригорке, словно молчаливые стражи ушедшего лета. Он завывал в печных трубах опустевших хат, свистел в щелях покосившихся плетней, и казалось, сам воздух был пропитан тоской и безысходностью. Голод. Это слово поселилось в селе прочно и бесповоротно, выкашивая семьи одну за другой.
Арина стояла на коленях перед двумя свежими холмиками земли у старого дуба на краю погоста. Один — побольше, под грубо сколоченным крестом из жердей. Иван. Муж. Сильный, как тот дуб, рукастый хозяин, сгинувший за зиму, словно свеча. Сначала опухли ноги, потом перестал вставать, а однажды утром просто не открыл глаза. Рядом — маленький холмик, без креста. Пятнадцатилетний Федор. Сын. Весёлый, курносый мальчишка, который затих за три дня, сжигаемый лихорадкой и истощением.
— Простите меня, голубчики, — шёпотом, в котором стояли слёзы, обращалась Арина к безмолвной земле. — Не оставлять же мне живых... Не по своей воле... Прости...
Острая, как серп, боль сжимала горло. Оставить могилы — все равно что предать. Но голод был безжалостным судьёй. Он не оставлял выбора.
Трое оставшихся сыновей стояли поодаль, молчаливые и повзрослевшие не по годам. Дмитрий, старший, в свои девятнадцать уже несущий на своих плечах все тяготы, смотрел на мать сухими, горящими глазами. В них читалась не только скорбь, но и решимость. Пятнадцатилетний Пётр, худой и бледный, прятал взгляд, чтобы не выдать нахлынувших чувств. А семилетний Гриша, прижимая к груди заветный узелок с последней краюхой хлеба, смотрел на могилы брата и отца с детским, не до конца осознанным ужасом.
Дом их, некогда полный жизни и смеха, стоял теперь пустой и тёмный. Всё, что могло представлять хоть какую-то ценность или быть обменянным на еду, было уже продано или выменяно. В углу сарая ждала своего часа разваленная кибитка, запряжённая тощей, костлявой лошадёнкой по кличке Воронок — последнее, что осталось от былого хозяйства.
— Мам, всё собрал, — тихо сказал Дмитрий, подходя к Арине. Его голос, низкий и твёрдый, вывел её из оцепенения. — Муки на дорогу немного есть, картофелин штук десять... Всё.
Арина медленно поднялась, отряхнула подол заношенной юбки. Лицо её, исхудавшее и покрытое сеточкой морщин, было неподвижным, словно высеченным из камня. Только в глазах, серых и глубоких, как осеннее небо, бушевала буря.
— Пойдём, — просто сказала она, обводя взглядом сыновей. — На Кубань. К брату моему, Степану. Там, слышно, хлеб родится. Не помрём.
Эти слова были больше похожи на молитву, чем на утверждение.
Они вышли со двора, даже не запере́в дверь. Запирать было нечего. Кибитка скрипела, Воронок тяжело дышал, вывозя их на просёлочную дорогу. Арина обернулась в последний раз. Село Дубравка утопало в сером предзимнем тумане. Две родные могилы под старым дубом медленно уплывали из вида, становясь частью того горячего, горького прошлого, которое они оставляли позади.
Гриша тихо заплакал. Пётр взял его за руку. Дмитрий сжал вожжи так, что костяшки его пальцев побелели. Арина выпрямила спину. Позади была смерть. Впереди — неизвестность. Но в этой неизвестности теплилась надежда. Слабый, как первый луч солнца после долгой ночи, огонёк, за который она цеплялась из последних сил. Ради них. Ради живых.
Дорога из Дубравки начиналась не с вёрстного столба, а с этого последнего поклона. И каждый скрип колеса отдавался в сердце Арины новой болью и новой решимостью. Они были живы. Они должны были выжить.
***
Дорога становилась всё тяжелее с каждым днём. Бесконечные осенние дожди превратили путь в месиво грязи, в которой по колено вязли и люди, и лошадь. Кибитка с глухим хлюпаньем продиралась сквозь размокшую землю, словно через густое, липкое тесто. Ветер, пронизывающий до костей, стал их постоянным спутником.
Арина, сидя на облучке, куталась в старенький, продуваемый насквозь платок. Взгляд её был прикован к спине Дмитрия, который вёл под уздцы Воронка. Старший сын шёл, не сгибаясь, под ледяными струями дождя, но по его напряжённым плечам она видела, какую цену требует эта стойкость. Пётр и Гриша жались друг к другу под рваным брезентом в кибитке. Молчали все. Слова стоили сил, а силы нужно было беречь.
Ночами они останавливались в придорожных рощах или в брошенных сараях, если такие попадались. Разводили скудный костёр из мокрых веток, который больше дымил, чем горел. Ужин был всегда один и тот же — несколько варёных картофелин и крошечный кусочек хлеба, который Арина делила с молитвой. Гриша часто плакал во сне, и она, прижимая его к себе, шептала успокаивающие слова, в которые сама уже почти не верила.
Однажды утром, проезжая мимо большого села, они увидели на выгоне толпу. Люди, такие же исхудавшие и оборванные, стояли у амбаров, откуда выходили красноармейцы в потёртых шинелях и с винтовками за спиной.
— Продразвёрстка, — мрачно пояснил проходивший мимо старик, сгорбленный и седой. — Последнее зерно выгребают. Хоть траву жуй.
Дмитрий остановил кибитку. Глаза его, впавшие от усталости, сузились.
— Мать, — тихо сказал он Арине. — Нужно попросить хоть немного. Для Гришки. Он совсем ослаб.
Арина сжала его руку. Она видела, с какой ненавистью и отчаянием смотрели местные на солдат. Просить в такой момент — всё равно что воровать у своих.
— Нет, Митя. Нельзя. Пойдём дальше.
Но Дмитрий уже слазил с облучка. Он подошёл к одному из красноармейцев, нестарому парню с усталым лицом.
— Товарищ красноармеец, — начал Дмитрий, снимая картуз. — Мы из-под Тулы, в дороге... Детям есть нечего. Может, крупу хоть горсть...
Красноармеец посмотрел на него пустыми глазами.
— У всех детей есть нечего, — буркнул он, отворачиваясь. — План не выполнен. Не до твоих детей.
В этот момент из толпы выскочила худая, как жердь, женщина с распухшими от голода глазами.
— А! Чужие приехали нашим последним кормом поживиться! — закричала она, тыча пальцем в Дмитрия. — Гони их отсюда! Самим помирать скоро!
Толпа загудела. В воздухе запахло злобой. Кто-то бросил комок грязи в сторону кибитки. Он шлёпнулся о колесо, забрызгав Гришу. Мальчик вскрикнул и забился глубже в кибитку.
Дмитрий отшатнулся, будто получил пощёчину. Он молча, стиснув зубы, развернулся и пошёл назад к своей семье. В его спине читалась такая ярость и унижение, что Арина похолодела.
— Поехали, — сквозь зубы процедил он, вскакивая на облучок и резко дёргая вожжи.
Воронок фыркнул и рванул с места. Они уезжали из села под свист и улюлюканье. Не от голода, не от непогоды, а от человеческой ненависти стало вдруг ещё холоднее.
Вечером они наткнулись на полуразрушенную церковь на окраине брошенной деревеньки. Стены ещё стояли, а от крыши остались лишь прогнившие стропила, сквозь которые виднелось медленно темнеющее небо. Но здесь можно было укрыться от ветра.
Развели внутри, у алтарной стены, маленький костёрок. Дмитрий молча разгружал кибитку. Он не смотрел ни на кого.
— Митя, — тихо позвала его Арина. — Ты не виноват.
— А кто? — резко обернулся он. Глаза его горели в полумраке. — Кто виноват, мать? В том, что люди на людей кидаются, как собаки? В том, что отец с Федькой в земле лежат? В том, что мы, как тараканы, по чужим углам ползаем?
Он с силой швырнул на пол узел с пожитками.
— Я должен был их кормить! Защищать! А я не могу даже корочки хлеба для младшего брата выпросить!
Арина подошла к нему и, не говоря ни слова, обняла. Он сначала напрягся, потом обмяк и опустил голову ей на плечо. Сильное, взрослое тело её сына вдруг содрогнулось от беззвучных, тяжёлых рыданий. Она гладила его по волосам, как в детстве, глядя в потёмки разрушенного храма.
— Виноватых искать — последнее дело, сынок, — тихо прошептала она. — Выжить — вот наша задача. Дойти. А для этого... — она отстранилась и посмотрела ему прямо в глаза, — для этого зло в сердце пускать нельзя. Оно съест тебя изнутри, хуже любого голода.
Она подошла к огню, где Пётр, стараясь быть полезным, варил в котелке жидкую похлёбку из последних картошин. Гриша, укутанный в тряпьё, смотрел на огонь широко раскрытыми глазами.
— А мы доедем, мам? До Кубани? — тихо спросил он.
Арина посмотрела на икону в углу, с которой кто-то давно соскоблил лик, оставив лишь тёмный след на доске.
— Доедем, сынок. Обязательно доедем. Там тепло. И хлеб растёт прямо в поле, высокий, как твой брат Петька. Там мы с тобой будем есть досыта и спать на тёплой печке.
Она говорила это больше для себя, заклиная судьбу. За стенами церкви выл ветер, предвещая первые заморозки. Они были чужими на этой земле, затерянными в степи, идущими сквозь голод, холод и человеческую злобу. Но внутри этого разрушенного храма, у крошечного огонька, теплилась их маленькая, хрупкая крепость — семья. И пока она была вместе, у них оставался шанс.
***
Их прибытие на станцию «Пролетарская» в середине ноября было больше похоже на поражение, чем на достижение цели. Воронок, едва живой от истощения, сделал последнее усилие и рухнул у первого же железнодорожного столба, издав короткий, хриплый стон. Его больше не подняли.
Станция была адом, вывернутым наизнанку. Не в метафорическом, а в самом прямом смысле. Тысячи людей — беженцы, переселенцы, бывшие солдаты, нищие — ютились в самодельных шалашах из веток и тряпок прямо на перронах, заполонили все пристанционные постройки, сидели и лежали на замерзшей земле, облепив подъездные пути. Воздух был густым от махорочного дыма, пара кипятка и густого запаха немытых тел, болезней и отчаяния. Крики, плач детей, ругань, сиплые объявления через рупор — всё это сливалось в один оглушительный, непрерывный гул.
Арина, держа за руку Гришу, смотрела на это море человеческого горя широко раскрытыми глазами. Её сердце, и без того израненное, сжалось в комок. Они проделали этот страшный путь, чтобы оказаться здесь, в этом новом, ещё более скученном аду?
— Мам, я есть хочу, — тихо прошептал Гриша, прижимаясь к её худым бокам.
Пётр, бледный и испуганный, вжался в Дмитрия. Дмитрий же, напротив, казалось, окаменел. Его лицо стало маской, скрывающей все чувства, кроме одной — холодной, цепкой решимости. Он видел, как по перрону сновали «зайцы» — ловкие мальчишки, обчищавшие карманы спящих, как меняли на еду последние вещи, как уносили на носилках тех, кто уже не проснется.
— Здесь не место для детей, — хрипло проговорил он. — Надо пробиваться к эшелону.
Слухи о том, что на следующий день должен отправиться состав на юг, мчались по станции быстрее любой чумы. Все знали: попасть в него — шанс выжить. Не попасть — остаться здесь навсегда.
Они нашли место под дырявым навесом бывшего склада, прижавшись спиной к холодной кирпичной стене. Арина развязала свой узел и вынула последнюю, припрятанную на самый крайний случай краюху засохшего хлеба. Она разломила её на три части и отдала сыновьям.
— Ешьте.
— А ты? — тут же спросил Дмитрий.
— Я взрослая, — соврала она, чувствуя, как сосёт под ложечкой. — Мне не надо.
Он молча отломил от своего куска половину и сунул ей в руку. Их взгляды встретились. Спорить было бесполезно.
Ночью началась давка. К составу, которого ещё не было, уже шло неудержимое движение. Люди, словно приливная волна, подхватили их и понесли к товарным вагонам. Дмитрий, как мог, прикрывал мать и братьев, отталкивая напирающих сзади локтями. Крики становились всё громче, в них уже слышалась паника.
— Мам! — вдруг вскрикнул Пётр. — Гришу!
Маленькая рука выскользнула из его пальцев. Арина, обезумев от ужаса, обернулась и увидела, как Гришу, затиснутого в толпе, уносит прочь.
— Григорий! — закричала она, пытаясь пробиться назад, но поток был неумолим.
В этот момент Дмитрий рванулся. Он не думал, не рассчитывал. Он просто действовал, как зверь, защищающий детёныша. Отталкивая, расталкивая людей, он проложил себе путь к брату, схватил его на руки и, сгибаясь под тяжестью собственного тела и веса ребёнка, пополз обратно. Чьи-то сапоги с силой наступили ему на кисть руки — он даже не вскрикнул, только стиснул зубы. Чьи-то кулаки били по спине — он лишь плотнее прижал к себе Гришу, который плакал, захлёбываясь.
Он добрался до матери, оттолкнул Петра и её вперёд, к открытой двери теплушки. Сильные руки сверху помогли им вскарабкаться внутрь. Дмитрий, из последних сил, передал Гришу в протянутые руки и влез сам. Дверь с грохотом захлопнулась. Снаружи ещё долго бились и кричали те, кому не хватило места.
В вагоне было темно, пахло овечьей шерстью и дегтем. Они свалились в углу на грязный пол, отдышившись. Арина, трясущимися руками, ощупывала Гришу, убеждаясь, что он цел. Пётр сидел, обхватив голову руками. Дмитрий, прислонившись к стене, смотрел в потолок. В темноте было видно, как он тяжело дышит.
— Митя, спасибо, — тихо выдохнула Арина. — Ты спас брата.
— Руку... мне наступили, — сквозь зубы проговорил он. — Кажется, плохо.
Арина дотронулась до его левой кисти. Она была горячей и неестественно распухшей. Сердце её упало. Травма. В дороге. Это могло быть смертным приговором.
Но поезд уже набирал ход, вывозя их из ледяного ада станции. Они снова были в пути. Ценой потери последней лошади, ценой травмы Дмитрия, ценой отчаянного страха. Но они были вместе. И теплушка, битком набитая чужими, замурзанными людьми, казалась им сейчас спасением. За стенами вагона проносилась Россия — холодная, голодная, безжалостная. А внутри, в тёмном углу, теплилась их маленькая, израненная, но не сломленная семья. Их сага продолжалась.
***
Кубань встретила их не жарким солнцем и тучными нивами, а промозглым зимним дождём и хлюпающей под ногами чернозёмной грязью. Тот хутор, где, по словам Арины, должен был жить её брат Степан, оказался большим селом, раскинувшимся вдоль широкой, разлившейся от дождей реки.
Измождённые, в грязных, пропитавшихся дорожной сыростью одеждах, они подошли к крайнему, крепкому дому под железной крышей. Во дворе стоял здоровый бык и важно расхаживали упитанные куры. После дороги, после станции «Пролетарская» это благополучие казалось нереальным, почти божественным.
Дверь открыла женщина в чистом платке, с настороженным, худым лицом — золовка Арины, Анисья. Она несколько секунд молча вглядывалась в лицо Арины, а потом глаза её округлились от ужаса.
— Арина?.. Живая?.. А мы думали... — она не договорила, но её взгляд, скользнувший по оборванным детям и бледному, с перевязанной тряпкой рукой Дмитрию, говорил красноречивее любых слов: «Зачем вы здесь?»
— Брат Степан дома? — тихо, уже чувствуя подкатывающий к горлу холодный комок, спросила Арина.
— Дома, — Анисья нехотя отступила от двери, впуская их в сени. — Только он... не очень здоров.
Степан, когда-то широкоплечий и сильный, сидел за столом в горнице и что-то чинил. Увидев сестру, он не бросился к ней, а медленно поднялся, и в его глазах Арина прочла не радость, а ту же настороженность и страх.
— Сестра... Выжила... Слава Богу, — он произнёс это как-то механически, обводя взглядом её спутников. — А это... твои?
— Мои, Степан. Старший, Дмитрий, Петр, младший, Гришка. Мужа... и среднего схоронила. Голод. Шли к тебе... — голос её дрогнул.
Степан перевёл взгляд на Анисью. Между ними пробежал безмолвный, но понятный обоим разговор.
— Места у нас, Арина, мало, — заговорил Степан, избегая смотреть ей в глаза. — Сам-то я... Ну, понимаешь, времена сейчас какие. Лишний рот... Он сейчас опаснее волка. Вон, продотряды по дворам ходят, у кого что лишнее — изымают. А у меня своя семья, дети...
Слово «дети» он произнёс с ударением. У Арины подкосились ноги. Она ждала всего — голода, холода, болезней, но не этого холодного, рассчитанного отказа от родной крови.
— Степан... Мы не есть просим... Место ночлега... Я работать буду, дети... Митя вот, он мастер на все руки... — она пыталась найти нужные слова, но они звучали жалко и неубедительно.
— В сарае, — резко сказала Анисья. — Можете в сарае переночевать. А там... видно будет. Не обессудь, Арина.
Их пристанищем стал старый, продуваемый всеми ветрами сарай, заваленный поломанным инвентарём. Пахло овчиной и пылью. Они молча свалили в углу свои узелки. Дмитрий, бледный как полотно, прислонился к стене и закрыл глаза. Его рука распухла ещё сильнее, по коже поползли багровые полосы. Он горел.
— Мам... мне холодно, — прошептал Гриша.
Арина очнулась от столбняка. Она распахнула свой узел, нашла последнюю сухую рубаху и укутала Гришу. Потом подошла к Дмитрию.
— Дай руку, сынок.
Она размотала грязную тряпку. Рука была страшной — горячей, отёкшей, с тёмным синяком посередине и гноящейся ссадиной. Арина ахнула. Заражение крови. Она видела это прежде. Смерть приходила именно так.
— Надо идти, просить кипятку, тряпок, — зашептала она, больше себе, чем ему. — Может, у них травы есть...
— Не надо, — сквозь зубы, не открывая глаз, сказал Дмитрий. — Ничего не надо у них просить. Я всё понял. Мы здесь чужие.
— Но ты умрёшь! — в голосе её прозвучала истерика.
— Не умру, — он открыл глаза. В них горел тот же холодный огонь, что и на станции. — Я не дам себе умереть. Не затем мы столько прошли.
В этот момент дверь сарая скрипнула. На пороге стояла девочка лет девяти, дочка Степана, Машутка. В руках она несла глиняный горшок и свёрток.
— Мама послала... Кулеш горячий, — она прошептала, испуганно оглядываясь. — И хлеба. И вот... — она протянула Арине маленький тряпичный мешочек. — Это бабка Акулина от загноев дала. Толчёную кору и траву. Заварить и примочку сделать.
Девочка поставила горшок на пол и юркнула обратно в темноту, словно испугавшись собственной доброты.
Арина схватила мешочек, словно это была последняя ниточка жизни. Она не стала благодарить Бога за еду. Она благодарила его за эти травы. Она растолкла кору в кружке, залила кипятком из горшка, остудила и, наскоро промыв рану, сделала повязку из чистой тряпки, которую нашла в своём узле.
Дмитрий молча терпел, стиснув зубы. Потом они съели свой ужин — горячий, густой кулеш с кусочком сала и хлеб. Первую горячую еду за много недель. Но вкус её был горьким от слёз и унижения.
Ночью Арина не спала. Она сидела рядом с горящим сыном, меняла ему примочки и слушала, как за тонкой стеной, в доме, живут своей, сытой и обособленной жизнью её брат и его семья. Они были по разные стороны стены. И эта стена — страх и желание выжить любой ценой — оказалась прочнее, чем стены родного дома в Дубравке, который они покинули.
Они дошли. Но Кубань, эта земля обетованная, оказалась для них чужой. И их битва за выживание только начиналась. Теперь им предстояло бороться не с голодом и дорогой, а с человеческим равнодушием. И самой страшной болезнью Дмитрия была не горячка в ране, а та ледяная обида, что навсегда поселилась в его сердце.
***
Апрель 1942 года. Запах горящей солярки, махорочной копоти и вечная, въевшаяся в кожу пыль фронтовой дороги. Дмитрий, уже не молодой тридцатидевятилетний мужчина с проседью на висках и глубокими морщинами у рта, сидел на бревне у полевой кухни, механически перебирая ложкой в миске с пустой баландой. Он был старшим сержантом, командиром отделения сапёров. Две войны — Гражданская и эта, Великая Отечественная — выжгли в нём всё, кроме привычки к долгу и холодной, рациональной ярости.
Его жизнь была разбита на «до» и «после» так же чётко, как линия фронта. «До» — это Кубань, тяжелый, но налаженный быт, первая жена, красавица-казачка Лида. Он любил её до беспамятства, а она сбежала с комиссаром, прихватив все их сбережения и его дембельские часы. «После» — это вторая жена, тихая, добрая Анна, подарившая ему дочь. И смерть Анны в 41-м, во время эвакуации, под бомбёжкой. Письмо от матери пришло месяц назад. Теперь он был круглым сиротой, и его маленькая дочь Таня осталась на Кубани с бабушкой.
Казалось, сердце, познавшее столько потерь, окаменело навсегда. Он не смотрел на женщин, отводил взгляд, заглушая боль работой и риском. Сапёр не имеет права на ошибку дважды.
Именно в такой день, сырой и промозглый, их часть перебрасывали на новый участок фронта. Нужно было срочно восстановить связь. Дмитрий с двумя бойцами прокладывал кабель через разбомблённую рощу, когда услышал приглушённые голоса и плач.
— Стой, — скомандовал он, сжимая в руке автомат.
Они вышли на поляну. У развороченного воронкой дерева сидела девушка в форме связистки, совсем юная, худая. Она пыталась зажать рукой рану на голове другой, старшей девушке, из которой сочилась алая кровь. Рядом валялся разбитый катушечный аппарат.
— Раненая? — коротко спросил Дмитрий, подходя.
Девушка вздрогнула и подняла на него глаза. Большие, серые, полные незастывшего ужаса и в то же время — невероятной воли. В них была та же глубина, что и в глазах его матери много лет назад на дороге из Дубравки.
— Контузило осколком... Несём аппарат, а тут налёт... Товарищ лейтенант Катя... — девушка пыталась говорить чётко, но голос срывался.
— Зина, молчи, — прошептала раненная лейтенант, бледная как смерть.
Дмитрий молча отстегнул свою индивидуальную аптечку. Он был сапёром, его руки, привыкшие к тонкой, смертельно опасной работе, действовали быстро и уверенно. Он перевязал голову лейтенанту, его пальцы, шершавые и сильные, были удивительно аккуратны.
— Спасибо, товарищ старший сержант, — хрипло проговорила Катя.
— Не за что, — буркнул он, избегая смотреть в те серые глаза, что пристально следили за его действиями. — Вам обоим в санбат. А связь?
— Нужно восстановить... Приказ... — попыталась подняться лейтенант, но её тело обмякло.
Дмитрий взглянул на разбитый аппарат, потом на свою катушку с кабелем.
— Как звать? — резко спросил он у девушки.
— Ольга. Ольга Семёнова.
— Бери наш кабель, Ольга Семёнова. Пойдёшь со мной. Доведём линию до конца. Твою подругу мои ребята отправят в санбат.
В его голосе не было места для возражений. Ольга кивнула, быстро вытерла ладонью грязные слёзы с лица и встала. Она была невысокой, хрупкой, но в её осанке чувствовалась стальная пружина.
Они шли молча, прокладывая кабель через овраги и развалины. Дмитрий шёл впереди, проверяя путь на мины щупом. Ольга следовала за ним, разматывая катушку. Время от времени слышался отдалённый грохот, воздух содрогался.
— Вы сапёр? — наконец нарушила она молчание.
— Угадала, — не оборачиваясь, бросил он.
— Страшно?
— Привык.
— Не верю, — тихо сказала она. — Боятся все. Просто кто-то умеет это скрывать.
Дмитрий на секунду остановился и обернулся. Она смотрела на него прямо, без страха и заискивания. В её взгляде было понимание. Такое, которого он давно не встречал.
— А тебе страшно было, когда бомбили? — неожиданно для себя спросил он.
— До чёртиков, — честно призналась она, и в углах её губ дрогнуло подобие улыбки. — Думала, всё. Но вот же, жива. И связь нужно тянуть. Потому что если не мы, то кто?
Эта простая, почти лозунговая фраза в её устах прозвучала не как пафос, а как простая, ежедневная правда войны. Они снова шли молча, но тишина между ними стала иной — не неловкой, а насыщенной невысказанным пониманием двух уставших, но не сломленных людей.
Они выполнили задание, выйдя к командному пункту пехотного полка. Связь была восстановлена. Комполка поблагодарил их, хмурый и усталый.
Когда они возвращались назад, уже в сумерках, налетели «рамы». Самолёт-разведчик, предвестник бомбёжки. Свист падающей бомбы пронзил воздух.
Дмитрий, не думая, рванулся вперёд, накрыл Ольгу своим телом и свалился с ней в свежую воронку. Грохот оглушил, земля осыпалась на них. Он лежал на ней, чувствуя, как бьётся её маленькое, испуганное сердце. Пахло порохом, гарью и её волосами — чистым, девичьим запахом, которого он не чувствовал много лет.
Когда всё стихло, он откашлялся и поднялся.
— Жива?
— Жива, — её голос дрожал, но она тут же попыталась это скрыть. — Спасибо ещё раз, товарищ старший сержант.
Он подал ей руку, помог выбраться из воронки. Их руки остались сцепленными на секунду дольше, чем было нужно. В сумерках он видел, как она смотрит на него — не как на старшего по званию, а как на человека. На мужчину.
— Дмитрий, — вдруг сказал он, называя своё имя, а не звание.
— Дмитрий, — повторила она, как бы пробуя звук. — Спасибо, Дмитрий.
Они пошли обратно к своей части. Дмитрий молчал, но в его окаменевшем сердце что-то дрогнуло. Что-то давно забытое, тёплое и хрупкое. Он не знал, что ждёт их впереди. Он не верил в счастливые концы. Но впервые за много лет он посмотрел на заходящее солнце, багровое, как кровь, и подумал, что, возможно, завтра оно действительно выглянет. И, возможно, в этом «завтра» найдётся место не только для войны и смерти, но и для чего-то ещё. Для чего-то, ради чего стоит жить.
Продолжение в Главе 2 (Будет опубликовано сегодня в 17:00 по МСК)
Рекомендую вам почитать также рассказ: