Не родись красивой 18
В один из воскресных вечеров, когда мороз уже слегка ослаб, но снег под ногами звенел, Колька вдруг объявил, входя в избу:
— Ну что, девки… сегодня можно всем вместе на гору сходить!
Полька подпрыгнула:
— Ура-а-а!
Щёки её вспыхнули, глаза заблестели. Она тут же обернулась к Ольге, которая сидела у печи и пришивала пуговицу к кофте.
— А ты чего не радуешься? Собирайся!
Ольга подняла голову, растерянно, как пугливая птица. В этот момент Николай, стоявший у двери и стучавший валенками о порог, поймал её взгляд. Он улыбнулся —широко, весело, по-доброму.
— Собирайся, — мягко сказал Колька. — Все вместе пойдём.
И в голосе его было что-то такое тёплое, от чего Оля сразу же согласилась..
На горе было шумно и людно. Казалось, собралась вся деревенская молодёжь — от самых маленьких до самых взрослых. Гора гудела смехом, визгами, потасовками. Под ногами скрипел снег, девушки скатывались на санках, парни катились следом, кто-то летел кубарем, кто-то визжал от восторга.
Даже мороз казался не врагом — он лишь подстёгивал, щипал за щёки и разжигал кровь.
Ольга, сперва робко стоявшая позади всех, вдруг поддалась этому всеобщему веселью. Какая-то девка, белолицая, с веснушками — Варька — толкнула в бок:
— Давай! Садись!
И Ольга, сама не веря, что делает, села на санки. Вскрикнула — звонко, неожиданно — когда санки понеслись вниз. А когда остановились, снег облепил волосы, воротник, ресницы — Ольга засмеялась. Настоящим, лёгким смехом, о котором она давно забыла.
К ней подходили девки. Молодые, шумные, рукастые — и будто давно с ней знакомые.
— Ну, а ты ничего, — одобрительно протянула Наташка Орехина. — Гляжу, совсем оклемалась!
— Вроде выздоровела! — с гордостью подтвердила Полька.
— Ну так раз выздоровела, приходи на посиделки, — сразу перешла к делу Наташка. — Чего дома сидишь? У нас весело. Хочешь, за тобой зайду?
— Нет-нет, — Ольга тут же отступила на шаг. — Не надо… я… не хочу…
Слишком много новых лиц, слишком громкие голоса — и она снова почувствовала себя лишней и потерянной.
Наташка фыркнула:
— Чего ж ты такая пугливая? Не бойся. Или что, у вас там, в городе, посиделок вовсе не было?
— Были… — неуверенно протянула Ольга, смутившись. — Только… я там…
Полинка не дала ей договорить.
— Она болела! — заявила она уверенно. — Не приставай к ней.
Повернулась к Ольге, заглянула в лицо:
— Я скажу, где Наташка живёт. Она придёт, если захочет. Да?
Ольга растерянно кивнула.
— А я с ней могу прийти? — тут же, сияя, спросила Полька.
Наташка смерила её внимательным взглядом — от валенок до платка. Прищурилась, оценила.
— Ладно, — решила она наконец. — Приходи. Для первого раза — можно. А то Ольга-то без тебя пропадёт! — и громко, звонко расхохоталась, чтобы все вокруг слышали.
И девки вокруг тоже засмеялись — не зло, просто, весело. Ольга потупила глаза, но на губах у неё появилась тень улыбки.
Ей было по-прежнему страшно — но впервые за долгое время она не чувствовала себя чужой.
Николай, запыхавшийся и весёлый, подошёл к девчонкам, волоком таща за собой тяжёлые широкие сани. Щёки у него горели, пар вырывался изо рта густыми облачками.
— Ну что, поехали? — спросил он, оглядываясь на своих.
Полинка и Ольга кивнули одновременно, хоть последняя — чуть робко.
— Поехали! — подхватила Полька, уже готовая броситься на санки.
— И я с вами! — в ту же секунду впорхнула Наташка Орехина. Громкая, бойкая, она не спрашивала разрешения — сама вскочила сзади на полозья и обхватила Кольку руками за шею, будто это были её сани и её парень.
— Да ты держись, держись крепче! — хохотал кто-то из ребят.
Сани рванули вниз. Ветер бил по лицу, снег летел в глаза, у всех вырывались визги и смех, и казалось, что сама гора под ногами дышит и катит их в белую пропасть веселья.
На ухабе сани качнулись — и взметнув тучу снега, перевернулись. Девчонки закричали, кто-то упал на бок, кто-то на спину, кто-то кубарем покатился вниз по склону.
Ольга оказалась в снегу. Холод мгновенно пробрал её, дыхание перехватило. Она попыталась подняться, но ноги запутались в подоле юбки.
Перед ней сразу возник Николай.
— Оля, цела? — спросил он, протягивая руку.
Он осторожно, почти бережно взял её за локоть, помог подняться. Начал отряхивать снег с её плеч, с платка, с рукавов. Не спеша, не торопясь, будто опасался причинить боль. А потом присел на корточки и сказал:
— Снимай валенок. Снег набился.
Ольга сняла один валенок. Николай подхватил его, тряхнул — сильным, уверенным движением. Потом указал на второй.
— Вот, — сказал он мягко. — Теперь ноги не замёрзнут.
Её пальцы коснулись его ладони — тёплой, шершавой, сильной. И будто пронзила молния. У Ольги сладко сжалось сердце, дыхание участилось, а щеки загорелись еще больше — уже не от мороза.
Николай тоже смутился. Но не убрал руки. Чуть дольше, чем требовалось, держал её ладонь в своей. Ему казалось, что он держит что-то хрупкое, живое, драгоценное. Что стоит только неловко двинуть пальцем — и всё исчезнет.
Полинка крикнула что-то сбоку — громко, задорно, по-деревенски. Но Колька и Ольга будто её не услышали. Они смотрели друг на друга — тихо, растерянно, словно впервые видели.
И только когда Валерка Войнов прокричал:
— Эй, Мироновы! Живы там? — оба встрепенулись, будто очнулись.
ДОМОЙ они возвращались уже к вечеру — усталые, заледенелые, но довольные. Дым над избами стоял ровный, густой, напоминая о горячей печи и свежей похлёбке.
В избе Евдокия накрывала на стол.
— Гляди-ка, — взглянула она на Ольку, — румянец заиграл. А то ходишь бледная, как поганка.
Она говорила строго, но глаза у неё улыбались.
— Да теперь дел полно будет, — продолжила она. — Снегу-то наметает каждый день. Чистить надо.
Ольга стала чистить снег. Брала лопату — тяжёлую, непривычную — и гребла белые сугробы. Сначала руки дрожали, пальцы немели. Но день за днём лопата уже не казалась такой неподъёмной.
Ольга чувствовала, что становится крепче, сильнее, увереннее.
После снега Полинка с Ольгой ходили по воду на колодец. Колодец был старый, глубокий. Если бросить камешек, то едва ли услышишь, как он ударится о воду.
Чтобы достать ведро, нужно было не просто силы приложить — но иметь сноровку. К тому же полные ведра несли на коромысле. Ольга не понимала, как его держать, как под такой тяжестью шагать. Коромысло всё время уводило её в сторону, руки скользили, ноги дрожали.
Полинка смеялась, не зло, по-доброму, как над младшей сестрёнкой.
— Дай сюда, — говорила она. — Не так бери! Вот… да не сгибайся вся, будто старуха. Стой прямо. Да, вот так.
— Ну вот, другое дело! —одобряла «учительница» свою ученицу.
Если Колька бывал дома, он непременно ходил к колодцу вместе с девчонками. Качал воду, нёс ведра.
Между ними крепла какая то невидимая связь, которую оба чувствовали. Они понимали друг друга с полувзгляда, с лёгкого движения. Они всё чаще разговаривали. Ольга спрашивала его о деревне, о школе, о том, как устроены зимние работы, а Николай отвечал охотно, без смущения, будто давно мечтал рассказывать ей всё подряд.
Ольга уже не пряталась, не напрягалась. Она не боялась его голоса, его вопросов, его смеха. И пару раз они вечером выходили прогуляться по улице —шли до мостика и обратно, вдыхая морозный воздух.
Кондрат эти перемены учуял быстро — как волк по запаху понимает, что в лесу случилось что-то новое.
Ему это не нравилось.
Он это скрывал, но дома стал появляться чаще, будто дела колхозные вдруг отошли на второй план. Сидел за столом долго, расспрашивал всех обо всём, слушал внимательно, и всё время поглядывал в сторону Ольги. Смотрел, как она ходит, как говорит, как берет кружку обеими руками, будто она тяжёлая.
Он стал приносить книжки.
— Ольга, почитай, — говорил он ровно, — читаешь ты складно.
Она читала. Голос её был мягкий, тихий, но удивительно чёткий. Слова ложились, как семена в борозду. Все слушали: отец подшивал валенки и каждый раз глубоко вздыхал, мать пряла пряжу и покачивала головой, Полинка сидела на лавке и грызла семечки. Колька сидел ближе всех, слушал и смотрел, не отрываясь, на Ольгу.
Кондрат глядел на брата исподлобья. Молча, строго. И было не понять, чего в этом взгляде больше — ревности, недовольства или тревоги.