Не родись красивой 19
— Ты бы могла эти книжки читать колхозникам, — сказал как-то Кондрат Ольге, словно пробуя новую мысль на вкус.
Слова его прозвучали неожиданно. Ольга вздрогнула, тревога забралась в душу.
Фрол поднял голову от валенка. Взглянул на старшего сына строго.
— Ты что, Кондрат, забыл, откуда взял эту девицу? — медленно, выговорил он. — А если кто узнает?
Кондрат открыл было рот, чтобы возразить, но отец перехватил его взглядом.
— Да как узнает-то, отец? — уже тише, но всё ещё уверенно сказал Кондрат. — Ольга теперь совсем на барыню не похожа. Ничего в ней барского нет.
— Это тебе так кажется, — резко оборвал его Фрол. — А людям покажется другое. Люди зорче тебя. Ходит она мелкими шагами. Белолицая, тонкая, узкоплечая — сразу глаз зацепится. Говорит мягко, как барыня… А читает — так и вовсе всё выдаст. Ты где видел крестьянку, чтоб читала лучше учителя?
В избе повисла тяжёлая тишина.
Кондрат нахмурился, откинул голову назад. Он не хотел соглашаться с отцом, но понимал — тот прав.
Мысль о том, чтобы взять Ольгу в школу читать вслух, казалась ему раньше блестящей: побыть с ней рядом, поговорить, пойти дорогой вдвоём… Теперь мечта рассыпалась.
— Ладно, — буркнул он, — не надо.
Он перевёл взгляд на Ольгу — настойчивый, почти требовательный.
— Не сказывай никому, что читать можешь. Поняла?
Ольга быстро кивнула. Щёки её порозовели, длинные ресницы подрагивали .
— Я… и не собиралась, — прошептала она едва слышно.
Кондрат отвёл глаза, сделал вид, что его это мало интересует. Но по тому, как напряглись его плечи, было ясно — внутри него что-то беспокойно ворочалось, что-то не давало покоя.
— А нашу Ольку девки на посиделки зовут, — вставила вдруг Полинка, голос её прозвучал звонко. — А она не идёт. Они спрашивают… Надо бы Ольке в люди выходить.
Слова её повисли в тёплом воздухе избы.
Евдокия резко вскинула взгляд на дочку — тревожный, острый, будто спрашивающий: зачем ты это сказала? Но вслух ничего не произнесла, лишь губы её тонко сжались.
Фрол поставил валенок на стол, провёл рукой по усам. Лицо его было задумчивым, серьёзным.
— Надо бы… — повторил он, будто обдумывая услышанное. — Люди спрашивают, дивятся… чего это мы девку дома держим. Тем более все видели, что она здорова.
Он перевёл взгляд на Николая — медленно, испытующе.
— Вон, Колька её с горы катал…
Николай бросил взгляд на отца. Щёки запылали румянцем.
— Все катались! — торопливо сказал он. — Ничего я её не катал… просто… санки-то одни… Они с Полинкой были… вместе…
Но оправдания его звучали неубедительно — слишком поспешно, слишком горячо.
Кондрата слова насторожили.
Он медленно повернул голову к брату, прищурился.
Вот так, значит? Тихий Колька, что и слова поперёк сказать не умеет, сделал всё так ловко, обставил самого Кондрата.
Кондрат ощутил, как в груди поднимается какое-то новое чувство — тяжёлое, злое, дикое.
Он сам себе не хотел признавать, что это — ревность.
Он сжал кулаки.
«Надо быть решительным, — подумал он.
Прямо, жёстко, без колебаний — как учил Степан».
Он ведь старший.
Он ведь знает, как надо.
И он не отдаст того, что уже начал считать своим — пусть даже и сам себе ещё в этом не признался.
**
В избе Орехиных становилось всё шумнее. Девки знакомились с Ольгой — или, скорее, она начала понемногу оттаивать среди их смеха и перебранки. Наташка поставила на стол блюдце с сушёными яблоками, и каждая брала по кусочку, перекусывая между разговорами.
— Ну, давай, Оля, рассказывай, — сказала Марфа, круглолицая, с пшеничными косами. — Ты ведь из города, верно?
Ольга вздрогнула — вопрос был простым, но внутри у неё всё перевернулось. Она уперлась взглядом в Полинку, будто ища спасения. Та кивнула — мол, говори.
— Я… из Никольска, — тихо проговорила она, отчётливо выговаривая каждый звук, будто читала с листа. — До революции мы жили… хорошо жили…
Девки сразу повернули головы в её стороны.
Глаза — круглые, сияющие.
— А что там, в городе, есть? — выдохнула одна. — Говорят, там дома… аж в два этажа?
— А может, и в три! — вставила другая.
— А магазины какие? А фонари?
Ольга замялась. Её речь звучала ровной, мягкой, слишком правильной, непривычной для деревенского уха. Девки слушали, но кто-то уже шепнул другой:
— Гляди, как говорит… будто барыня.
Наташка шикнула:
— Да ты что! Она же Миронова племянница, городская. Им так там велено.
Ольга пыталась чуть упростить слова — получилось неловко.
— Ну… дома там… большие, да. Каменные… — начала она. — Магазины тоже есть… разные. Мы… мы ходили туда… с маменькой…
— С кем? — переспросила Марфа, не расслышав.
— С ма… с маманей, — поправилась Ольга, и девки понимающе кивнули.
Она говорила мягко, негромко,осторожно. Слова выходили округлые, чистые, «учёные». Девки между собой так не говорили.
— А что вы там ели? — спросила тоненькая Дуня. — Говорят, в городе булки белые каждый день бывают.
— И конфеты, — мечтательно добавила Наташка. — Я сама не видала, но слыхала.
Ольга смущённо улыбнулась:
— Булки… бывали, да. И конфеты… давали на праздники.
— Конфеты? А сколько они стоят?
— Не знаю… — честно призналась Ольга. — Мы… не покупали сами. Нам приносили.
В избе наступила короткая, но очень выразительная тишина.
Девки переглянулись.
Марфа присвистнула:
— Эх, должно быть, хорошо ты жила, Оля…
— Богато, — добавила Наташка.
И тут же — без зависти, без злобы — просто любопытствовали дальше.
— А платье у тебя было?
— Правда, что барыни в экипажах ездят?
— И слуги есть? Настоящие?
Ольга всё больше путалась в словах.
Голова кружилась — не от жары, а от того, что как она ни старалась быть, как эти девушки, у неё ничего не получалось.
— Были… — прошептала она. — Но теперь… всё иначе.
Наташка тихо потрогала её за локоть:
— Да то и хорошо, что иначе. Теперь все люди — ровня. И ты с нами будешь. Мы тебя не обидим.
Ольга подняла глаза — и впервые увидела, что девичьи лица вокруг светятся не насмешкой, не ревностью, а добром и простым человеческим интересом.
И она тихо, едва слышно сказала:
— Спасибо вам.
--
Дом в этот вечер был непривычно тихим.
Евдокия хлопотала у печи, но делала это рассеянно, прислушиваясь к каждому звуку с улицы. Фрол сидел у стола, правил черен кочерги. Колька то садился на лавку, то вставал, подходил к окну, выглядывал в темноту.
— Да присядь ты, — сказала Евдокия. — Чего ты в окно пялишься. Девки сами придут.
- Что то долго их нет Не случилось ли чего?
Мать подняла брови.
Фрол тихо усмехнулся.
— Чего может на девичьих посиделках случиться? – удивилась мать. – Не молоти языком – то.
Но Кольку эти слова вовсе не успокаивали.
Он стоял у окна, словно привязанный, и видел только темноту за стеклом.
— Чего ты там выглядываешь? — Кондрат не вытерпел. – Не маячь. Сядь. Ты вроде лавку ладить хотел? Вот и ладь.
Колька смутился, но не отступил, отвернулся к окну.
Кондрат прищурился — за братом он наблюдал пристально, с какой-то холодной оценивающей внимательностью.
— Ты что, Коль, — проговорил он чуть тише, — присматриваешь за ней?
Его голос звучал ровно, но в нём слышалось что-то острое, скрытое.
Колька не сразу понял подвох и честно ответил:
— Ну… да. А что? Она ж… ну… хорошая.
Фрол поднял глаза от работы.
Евдокия застыла с ухватом.
Кондрат медленно выпрямился, оглядел брата — сверху вниз, будто видел его в первый раз.
— Хорошая, говоришь? — переспросил он. — А ты понимаешь, кто она?
Колька сжал губы.
— Какая разница теперь, кто она?
— Большая, — сухо сказал Кондрат. — Головой думай, а не… — он не договорил, махнул рукой.
— А я и думаю, — глухо ответил Колька.
Кондрат побледнел.
— Ладно, — сказал он, уже почти весело, но голос не слушался. — Поглядим, кто о ком думает.
В словах проскользнула тень — острая, неприятная.
Евдокия это почувствовала первой.
— Вы мне тут не вздумайте собачиться, — строго сказала она. — Девка к нам пришла — Бог послал. И делить её не надо.
Колька вспыхнул:
— Я и не делю!
Кондрат тихо усмехнулся, смотря в пол:
— Пока.
И в эту секунду между ними, как на тонкой льдинке, выросла первая трещина.
Она была почти невидимой.