Сложила дрова в печь, щедро сдобрив их смолистой щепой для жару. Присела на табуретку, и все тело отозвалось ноющей усталостью. Но не столько физической, сколько душевной. В голове вертелась одна и та же мысль : «Сосед. Ученый. Альберт Львович».
— Нет! — вслух выдохнула я, качая головой. — С таким настроением с тестом работать… точно не поднимется. Значит… — обвела взглядом бревенчатые стены кухни, ища ответа у привычного беспорядка. — Пойду, затоплю в доме, а потом… потом приберусь здесь. Надо все эти одеяла, на которых он почивал, давно в сарай отнести. Буду накрывать ими… да хоть тыквы и кабачки осенью.
Встала, и старая костлявая боль в пояснице напомнила о себе. Покалывало в боку. Моя пятая точка, отсиженная на табуретках и холодных ступеньках, тоже зудела, нашептывая мне о новых проблемах.
— Замолчи! — буркнула я сама себе. Но кому это говорила? Она, моя немудрая жизнь, все равно будет гнуть свое, как кривое полено в печи. А я что могу? Он — законный хозяин. Все по закону, как изрек Борька. От этого не легче.
В доме было по-утреннему прохладно. Растопила печь, наблюдая, как огонь жадно лижет сухую березу. Пока дрова разгорались, вылила из эмалированной кастрюли еще теплую воду в таз и стала обмываться. Теплая вода смыла часть напряжения, сковывавшего плечи. Полегчало немного, но не совсем, будто камень за пазухой остался.
Переоделась в чистое, домашнее — в старый спортивный костюм сына, просторный и уютный. Подошла к окну, оттерла ладонью запотевшее стекло. «Буханка» Борькина все так же стояла у меня под воротами, припорошенная свежим снежком.
— И что они там делают? — ворчала я про себя. — Может, новоселье обмывают уже? Еще мне алкаша в соседях не хватало! Альберт… Львович! Тьфу ты! Вот уж имечко придумали, прямо с театральных подмостков свалился. Ученый. Профессор. И занесло же его к нам, в эту глушь, из самой Москвы? Неспроста это все… Не иначе, как от чего-то бежал.
Решимость вернулась ко мне вместе с практической жилкой. Надела поверх костюма стеганую куртку, повязала платок и, всунув ноги в старые, растоптанные ботинки, решительной походкой направилась во времянку наводить порядок.
Только принялась сгребать в охапку те самые, «оскверненные» одеяла, как в дверях возникла знакомая упитанная тень. Борька.
— Клав, — начал он, потирая руки. — Я ему печку показал, как растопить, про воду в колодце рассказал, ну и там, по сараям, по гаражу… Ты это… — он замялся, виновато потоптался на месте. — У тебя картохи много? Ведро дай мужику. И не кривись, как от уксуса! Нормальный он, в общем-то. Ну… интеллигент. Ни всем же в деревне родиться.
— А еще чего ему? — вспыхнула я. — Может, сопли вытереть? А? Может, пеленки ему стирать?Трусы сменить? Или сказку на ночь рассказать?
— Клавдия! — строго сказал участковый. — Одичала ты совсем здесь одна! Тебе что, ведра картохи жалко? Я тебе завтра два привезу! Вот мы тут с ним список составили, что ему нужно. Он… он привез там малость… консервы, колбасы, хлеб городской… Я б и сегодня, да мне в район, по делам, надо. Мы что тут звери что ли? Человеку обжиться надо.
— Ладно! Ладно… — махнула я рукой, смиряясь с неизбежным. — Не съем я твоего Альберта. У меня свое сало есть, свое молоко будет. И остальное...Не голодаю!
— Вот и лады! — лицо Борьки просияло. Он повернулся, чтобы уходить, но на пороге обернулся. — И это… ты тут, покажи ему, как с отоплением управляться, да и со всем остальным. Чтоб канализация, вода не перемерзли. Морозы, говорят, крепкие к ночи ударят.
— Борь, — вздохнула я, — может, мне его еще и в баньке попарить? К себе забрать? Поезжай уж! Доживет до завтра твой профессор. Главное, чтоб пожар не устроил.
- К себе...- усмехнулся.- Ну это вы...сами. Как договоритесь.
- Борька! Чапальником получишь! Не посмотрю, что при погонах!- уперлась кулаками в бока.
- Все! Успокойся! Пошутил я!- поспешил к машине Борис.
Проводила Бориса, выслушав на прощание еще порцию наставлений, и с новыми силами взялась за дела. Слышала, как сосед за забором, в своем дворе, скребет лопатой, расчищает снег. Потом доносились звуки, будто что-то вытряхивал, наверное, те самые немыслимые баулы. Может в доме убирает. Прежние хозяева, сын вернее, после родителей мало что взял в Москву. Почти все оставил в доме. Так что сосед точно с приданным. Есть на чем спать, сидеть и есть.
Альберт явился, когда я, закончив с уборкой, уже собиралась обедать. Солнце клонилось к лесу, отбрасывая длинные синие тени.
— Клавдия Степановна! Вы простите за беспокойство… — он переминался с ноги на ногу на пороге, словно школьник-первоклашка.
Я окинула его оценивающим взглядом. Вымылся, переоделся. На нем были поношенные, но чистые брюки и свитер. Всклокоченные космы он собрал в короткий, смешной хвостик на затылке. «Ну, наградил меня Господь соседом, — пронеслось в голове. — Ни то мужик, ни то баба! Картинка…»
Видела, как он сглотнул, глядя на дымящуюся кастрюлю с борщом, который я как раз грела на плите.
— Что? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал сухо.
— Вы бы не могли… мне продать немного овощей? Я в подвал заглядывал, там есть соленья, варенье, но я… я не знаю их срока годности.
— Срока? — фыркнула я. — Срок у них один — до съедения. Если крышки не вздулись и плесени нет, значит, можно есть. А овощи… — я посмотрела на его худое, напряженное лицо. — Вы есть хотите? Борщ. — Сама не поняла, как сорвалось. Вот она, моя проклятая доброта, которая в итоге по миру меня пустит.
— Борщ? — его глаза загорелись таким неподдельным, детским восторгом, что у меня что-то кольнуло внутри. — Хочу! Я… я заплачу. — Он уже полез в карман за кошельком.
— Да уберите вы свои деньги! — отрезала я, с силой ставя на стол тарелку. — Потом отработаете. Может быть. Раздевайтесь уже, не стойте на пороге, тепло выпускаете!
Налила ему полную тарелку густого, наваристого борща, пахнущего мясом и свеклой. Нарезала салат из зимней редьки с маслом. Достала из холодильника картошку в мундирах, оставшуюся с вечера, банку хрустящих соленых огурцов и миску квашеной капусты, посыпанной луком. Сала нарезала.
Профессор уплетал деревенскую еду с таким видом, будто отъедался после долгой голодовки. Аж уши хлопали, и на высоком лбу выступили капельки пота. Щеки его, бледные прежде, порозовели, и в глазах появилось что-то человеческое, не испуганное.
После чая с еще теплыми пышками и терпким сливовым повидлом, чувствуя себя немного размягченной, я повела его в свой подвал. Свет от висящей лампочки выхватывал из темноты аккуратные закрома. Я насыпала ему в мешок картошки, моркови, свеклы. Дала банку сала, посыпанного солью и перцем. Жира банку, холодца.Тыквы, лука, чесноку набрала — пусть витамины ест. Мужик аж присел под тяжестью ноши. Устал таскать все к себе в дом.
Потом, уже по своей инициативе, пошла к нему, проверить, как он справился с печкой. Каково же было мое удивление, когда я увидела, что он успел не только растопить ее, но и смести паутину с углов в кухне и даже протереть пыль в одной из спален, вымыть полы, немного навести порядок. «Молодец, — невольно подумала я. — Не лыком шит Значит что-то умеет.»
Объяснила ему все подробно, как с маленьким: про водопровод, который в лютые морозы лучше перекрыть, не пользоваться, про канализацию, которую не стоит использовать, чтобы трубы не полопались, не замерзли. Рассказала про свои фляги, ведра и кастрюли — стратегический запас воды на случай морозов. Альберт Львович слушал внимательно, кивал, и в его глазах читалась неподдельная концентрация. Вроде бы, усвоил, что жизнь здесь — не прогулка по московским бульварам. Это вам не в квартире со всеми удобствами.
Вернулась я домой не с пустыми руками. Он всучил мне, почти насильно, пачку дорогого чая в красивой жестяной коробке, банку растворимого кофе и целую коробку шоколадных конфет. Я отнекивалась, бурчала, но он так смотрел, будто от этого зависит его дальнейшая судьба.
Вечером, управляясь со скотиной, я снова думала о нем. Прислушивалась к звукам из-за забора. Тишина.
- Может, сбежит? — мелькнула крамольная мысль. — Не выдержит нашей «счастливой» жизни. Не переживет первой же деревенской ночи с ее пронзительной тишиной и лютым морозом, подступающим к стенам.
Но из трубы его дома шел ровный столбик дыма. Значит, жив. Значит, пока держится. Интересно, надолго ли?