Маленькая Эля не улавливала сути конфликтов между взрослыми. Для неё отец был прежде всего партнёром по играм и смеху, и его внезапное исчезновение ребёнок не мог осмыслить. Она снова и снова допытывалась у матери, где папа, когда он вернётся, не уехал ли за игрушками. В ответ Надежда Ефимовна устало повторяла:
— Привыкай, дочка, жить без отца. Зачем тебе такой безответственный папаша? У тебя есть я и бабушка с дедушкой.
Гораздо позже Эльвира узнала, что отец не пропадал бесследно: он писал письма, пытался пробиться к дочери, но мать сжигала конверты, даже не вскрывая.
Несколько раз Тимур приезжал в Пупышево лично, чтобы увидеть ребёнка, однако Надежда категорически пресекала любые встречи.
Годы она методично настраивала девочку против отца, не в силах простить ему разрушенную любовь и бесконечные измены:
«Одумался он только тогда, когда жареный петух клюнул. Чуть с ума не сошёл, когда узнал, что ты родилась. Ему сын подавай было, а я его, видите ли, надежды не оправдала».
Такой «воспитательный курс» не мог пройти бесследно: повзрослев, Эльвира сама начала сторониться отца, избегала даже редких шансов пересечься. Они с матерью жили вдвоём в той самой комнате, где когда‑то всего на короткий миг вспыхнуло и почти сразу погасло Надеждино семейное счастье.
Но на этом Надежда не остановилась. Почувствовав, что дочь подрастает, она принялась настойчиво вдалбливать:
— Запомни: все мужчины — подлецы. Никому из них доверять нельзя. Сладких речей наслушаешься — потом локти кусать будешь. Добьётся своего — и бросит. Ещё хорошо, если без малыша на руках обойдётся.
Слушать подобные «наставления» Эльвире было мучительно стыдно, но детский мозг впитывал их, как губка. На почве материнской ненависти ко всему мужскому племени у девочки довольно рано сформировался целый букет комплексов.
Она избегала школьных вечеров, держалась в стороне, а мальчишки, чувствуя её закрытость и колючесть, сами обходили стороной. Дед с бабушкой тоже не баловали внучку теплом, да и она отвечала им тем же.
Только в мечтах Эля улетала далеко — в воображаемый мир, где люди улыбаются и принимают её такой, какая она есть. Она верила, что однажды попадёт в это светлое место и забудет про холод родного дома и насмешки одноклассников.
Желание поскорее встать на собственные ноги подвигло её на тайный от матери шаг: после восьмого класса Эльвира подала документы в торговый техникум. В те годы профессия продавца считалась у девочек едва ли не престижной:
во‑первых, доступ к дефициту, во‑вторых, красивая форма.
Первые навыки будущей профессии Эля стала получать ещё в седьмом классе. Почти каждый день после школы она бежала в сельмаг, которым заведовала знакомая матери — Лариса Викторовна. Там девочка выполняла простые поручения: вытереть пыль, разложить товар, помочь с упаковкой. Для заведующей такая бескорыстная помощница была подарком судьбы: работает много, взамен ничего не требует.
Когда Надежда узнала о решении дочери стать «торгашкой», гнев её обрушился на подругу:
— Лариса, я от тебя такого не ожидала!
Заведующая сперва даже не поняла, в чём её вина:
— Надежда, ты с чего взялась? Что я тебе плохого сделала?
— Не строй из себя святую! Это ты подговорила Эльку в торговый техникум документы нести!
Лариса искренне удивилась:
— Первый раз слышу. Девочка сама спрашивала, я просто не стала отбивать охоту. И вообще, что тебя так коробит в профессии продавца?
— Не для того я единственную дочь растила, чтобы она целыми днями за прилавком торчала! — вспыхнула Надежда. — Какая, по‑твоему, разница между библиотекарем и продавцом?
— У нас любой труд уважаем, — спокойно заметила Лариса.
— Прибереги лозунги для своих детей, если они у тебя вообще когда‑нибудь будут, — бросила Надежда с ядовитой усмешкой.
Она прекрасно знала о беде подруги — Лариса не могла иметь детей, — но всё равно ударила именно туда, где больнее всего. Лицо заведующей побелело, однако до ответных оскорблений она не опустилась. Лишь негромко произнесла:
— Уходи. И больше сюда не приходи. С такой матерью, как ты, мачеха не нужна. Не удивительно, что твоя девочка бежит сюда, чтобы хоть немного согреться. Пожалела бы ребёнка — она вся, как загнанный зверёк.
Эти слова, произнесённые почти шёпотом, потом ещё долго будут звучать в ушах Эльвиры, когда она попытается понять, откуда в её жизни столько холода и почему так трудно даётся вера в людей.
Надежда Ефимовна зло прищурилась:
— Не учи меня, как ребёнка воспитывать. В своей семье разберусь без посторонних.
Гнев так её захлестнул, что, выходя, она изо всех сил хлопнула дверью.
— У себя дома дверьми греми! — донёсся вдогонку голос Ларисы. — Захочу — напишу заявление, что казённое имущество ломаешь. Пусть участковый с тобой беседует.
До официальных жалоб дело не дошло, но на этом их дружбе пришёл конец. Тем не менее сказанное Ларисой про Элькино забитое состояние засело в голове. Надежда даже решилась впервые за долгое время серьёзно поговорить с дочерью «по душам».
Казалось бы, такие перемены должны были обрадовать Элю, но эффект вышел обратный: девушку охватил страх, что мать теперь и вовсе начнёт держать её на коротком поводке. Поэтому она выбрала тактику упреждения: в один из дней, когда Надежда была на работе, Эльвира уехала сдавать экзамены в техникум.
Вернувшись, мать нашла на столе короткую записку:
«Мама, не волнуйся, приеду через два дня».
Деньги на дорогу и мелкие расходы ей дала Лариса Викторовна:
— Бери, Эля. Считай, это твой заработок. Год мне помогала — не люблю оставаться в долгу.
Экзамены девушка сдала блестяще и была зачислена. За три года учёбы её мировоззрение буквально перевернулось: она увидела другую реальность, где каждый — часть большого общего механизма. Эля быстро отодвинула в сторону семейные драмы и школьные обиды, с головой ушла в занятия и комсомольскую активность.
На последнем курсе её даже наградили путёвкой в лагерь для комсомольского актива, а преподаватели наперебой убеждали:
— Эльвира, вам нужно продолжить образование. У вас огромный потенциал, не закапывайте его.
Но лучшая студентка выбрала другой путь. Больше всего ей хотелось поскорее стать самостоятельной, «вольной птицей». Среднего специального, по её мнению, вполне хватало — главное, закрепиться в городе. Однако действовала система распределения: выпускников отправляли по месту нужды, и Элю направили обратно, в родной посёлок.
Узнав, что бывшая помощница вернётся в ту же торговую систему, Лариса Викторовна поначалу обрадовалась. Но энтузиазм молодой товароведки оказался настолько бурным, что уже в первые дни заведующей пришлось остудить запал:
— Эля, так у нас дела не делаются. Ты всего лишь начинаешь, учиться тебе ещё и учиться у тех, кто здесь давно.
Девушка искренне не понимала:
— Тётя Лариса, чем я вас так расстроила? Что сделала не так?
— Неужели сама не видишь? — тяжело вздохнула та. — Своими правильными речами ты только смуту вносишь. Всё, что ты сегодня на собрании вещала, наши продавцы и так знают. Но есть одно большое «но» — за каждый промах им приходится платить из своего кармана. А ты знаешь, какая тут зарплата.
До Эльвиры постепенно дошёл смысл сказанного. Она даже растерялась:
— То есть вы считаете нормальным продавать некачественный товар, разбавлять сметану, путать овощи и фрукты?
Лариса усмехнулась одними уголками губ:
— Я этого не говорила. Но иногда обстоятельства такие, что приходится чуть‑чуть отступить от правил и закрыть глаза на мелочи. Запомни: лезть на штыки с поднятым забралом — верный способ пораниться.
— Лариса Викторовна, вы сейчас мне угрожаете? — насторожилась Эльвира.
— Я тебя предупреждаю, девочка, — спокойно ответила она. — Чтобы ты не сломалась раньше, чем успеешь что‑то изменить по‑настоящему.
Эльвира вспыхнула, но сдержаться не смогла, а Лариса посмотрела на неё так, как врач смотрит на безнадёжного больного.
— Я тебя не пугаю, а предупреждаю, Эльвира Тимуровна, — спокойно произнесла она. — В наших рядах не любят ни доносов, ни прочих «подвигов». Прежде чем выступать, сто раз подумай, что именно хочешь сказать.
Эля застыла посреди кабинета, растерянно хлопая густо накрашенными ресницами. Ларисе на секунду стало её искренне жаль, и она мягко обняла девушку за плечи:
— Элечка, не хочу верить, что ты села не в тот поезд. Торговля — это такая сфера, где нужно всё время чувствовать ветер. Иначе прогореть можно в один миг. Поэтому каждый выкручивается как умеет, и тебе придётся этому научиться. Главное — не плодить себе врагов.
Начало карьеры представлялось Эльвире совсем иным. В техникуме им твердили, что советская торговля живёт интересами покупателя, и признать разрыв между лозунгами и реальностью ей было тяжело. Не имея, с кем посоветоваться, она решила открыть душу матери.
Надежда Ефимовна выслушала рассказ, страшно расширив глаза. Когда первый шок прошёл, она принялась причитать:
— Я же чувствовала! Говорила тебе: не лезь не в свои сани. Ты такая же упрямая, как твой отец. Пошла бы в библиотечный техникум, сидела бы в тишине, книжки читала — глядели бы, и нервы были бы целее. Плохо всё это кончится, чует моё сердце.
Пополоскав внуками работников торговли, она всё‑таки выдала совет — в привычной для себя манере:
— Наплюй ты на Ларису с её шайкой. Давным‑давно им лавочку прикрыть надо. Обвешивают людей, тухлятину спихивают. На твоём месте я бы санэпидстанцию на них натравила.
— Мама, так нельзя. Есть порядок, процедуры… — попыталась возразить Эля.
— Не смеши меня «порядком», — отрезала мать. — За свои сорок пять поняла одно: побеждает тот, кто крутится в темноте и имеет связи. У нас с тобой ни того, ни другого. Потому я и была против твоей торговой карьеры.
До доносов Эльвира так и не опустилась. Она выбрала путь, прописанный в инструкциях: при любом нарушении составляла акт на месте. Ответ последовал быстро. Жалобы посыпались сначала в районное, затем в областное управление торговли. Вскоре в посёлок нагрянула комиссия.
Целую неделю проверяющие шерстили документы, подшивались в накладные, акты списания, ревизовали склады. Для Эли это были самые тяжёлые дни: каждый шаг сопровождался колкими взглядами и шепотками.
Коллеги выражали неприязнь по‑разному, но чаще всего она слышала шипение за спиной:
— Доносчица. Ничего, ещё вернётся к тебе наше горе.
Общаться с ней никто не хотел. Даже Лариса Викторовна демонстративно обходила её стороной. Лишь однажды, столкнувшись в конторе, она негромко сказала:
— Я ведь тебя предупреждала. Просила остановиться. Последний раз совет даю: беги отсюда как можно скорее. Наши люди злопамятные — такую подлянку могут устроить, что за решёткой окажешься.
Итоги проверки только усилили горечь. Нарушений нашли немало, но в итоговых документах серьёзных выводов почти не было: руководство сумело «договориться», и большинство отделалось лёгким испугом и лишением квартальной премии.
Сильно пострадала лишь одна Лариса Викторовна: её сняли с должности заведующей и перевели в обычные продавцы. Самым странным стало то, что вакансию заведующей предложили Эльвире.
Узнав об этом, Надежда Ефимовна вспыхнула:
— Даже не думай соглашаться! И Лариска в этот раз права — тебе надо отсюда уезжать. Я сегодня же позвоню тёте Дине, буду просить её помочь.
Других реальных вариантов у Эльвиры не было, и ей оставалось только принять материнское решение, даже если внутри всё протестовало.
Эльвира наутро пришла пораньше, написала заявление об увольнении и тут же понесла его управляющему. Тот без колебаний поставил подпись, но счёл нужным высказаться:
— За почти тридцать лет в системе такое вижу впервые. Если и дальше будете вести себя подобным образом, вряд ли задержитесь в каком‑либо коллективе. Формально вы обязаны отработать ещё два года, но ради спокойной обстановки в отделе я закрываю на это глаза.
Никаких добрых слов напоследок она не услышала. Выйдя из конторы, Эльвира вновь ощутила ту самую давящую одиночество пустоту. Возвращаться домой к материной ядовитой критике не хотелось, и она направила шаги к деду с бабушкой, надеясь на их житейскую мудрость.
Старики встретили внучку с искренней радостью, усадили за стол, засуетились со сладостями и чаем. Когда ритуал гостеприимства был исполнен, Ефим Харитонович тихо подвёл итог:
— Не падай духом. Считай это первым серьёзным уроком. Главное — выводы сделать. И мать твоя права насчёт Ленинграда. В большом городе и возможностей больше, и до чужой жизни никому дела нет.
Дина Борисовна новость о том, что дочери Надежды нужна помощь, восприняла с восторгом. В трубку она буквально пропела:
— Надя, ну что ты! Конечно, пусть приезжает. Мы с мужем только рады будем, поможем устроиться.
После такого тёплого приглашения оставалось лишь собрать вещи и сесть в электричку. Внутри у Эли снова зазвучала мажорная мелодия: она уже яркими красками рисовала себе новую жизнь в большом городе. Стоило ступить на ленинградский перрон, как пришло отчётливое чувство: именно этот город ей и снился. На улицах кипела жизнь, люди казались уверенными, ухоженными, свободными — и Эля подумала, что когда‑нибудь станет одной из них.
Не успела она толком осмотреться, как судьба подбросила ещё один приятный сюрприз. По перрону лёгкой трусцой бежала тётя Дина, всматриваясь в лица. Эля набрала в грудь воздуха и крикнула:
— Тётя Дина, я здесь!
Родственница крепко обняла её:
— Вот это да, какая выросла — красавица! И совсем не в мать.
Эля смущённо опустила глаза:
— Все говорят, я копия отца.
— Похожа, — кивнула Дина.
— Вы его знали?
Тётка лукаво прищурилась:
— Милая, я же своими глазами видела, как между ними такая любовь вспыхнула, что только в романах встретишь. Жаль, что в книжках описывают только начало, а дальше отделываются фразой «жили долго и счастливо». В жизни финалы куда сложнее.
Племянница еле поспевала за её быстрым шагом и речью. На привокзальной площади Дина Борисовна уверенно повернула к стоянке такси:
— Поедем с комфортом.
— Тётя Дина, это же дорого, давайте лучше на автобусе, — попыталась возразить Эля.
— В своём Пупышево катайся на пыльных автобусах, — усмехнулась та. — А я к давкам в общественном транспорте не приучена. Да и статус не позволяет.
В этих словах слышался новый для Эльвиры мир — мир людей, для которых комфорт и уверенность казались чем‑то естественным, а не недостижимой роскошью.
Как только подошла их очередь, Дина Борисовна уверенным движением заняла место рядом с водителем, а Эльвира устроилась сзади, готовясь смотреть на новый для неё город. Но тётя, не сбавляя оборотов, продолжила рассказ о себе, и Эле пришлось перевести внимание с витрин и фасадов на её монолог.
— Элечка, ты даже не представляешь, какая у тебя тётя, — с довольной улыбкой начала Дина.
— Мама говорила, вы пединститут закончили. Значит, в школе математику ведёте? — осторожно предположила племянница.
— Школа — это была только стартовая площадка, которую я благополучно прошла мимо, — отрезала та. — Сейчас, моя дорогая, я наверху. Ладно, скажу проще: уже полгода как руковожу районным отделом образования. Для такого города это серьёзный пост, свободного времени почти не остаётся.
Позже Эльвира поймёт, зачем тётя так обстоятельно подводила к главному. Пока же, соблюдая все правила гостеприимства, Дина дождалась ужина и только потом перешла к делу:
— Слушай внимательно, красавица, ходить кругами не буду. Работу в Ленинграде найти можно, но в торговлю тебе дорога заказана: все «тёплые» места давно заняты, и даже мои связи тут бессильны. Зато в школьных столовых вакансии есть. Сейчас свободна ставка кухонной рабочей и раздатчицы. По мне, второй вариант тебе подойдёт лучше. Всё официально, с записью.
— А кроме столовой есть ещё какие‑то варианты заработка? — нерешительно спросила Эля.
— Есть, конечно, — бодро продолжила тётя. — Просто не обо всём принято говорить вслух. Неофициально ты будешь немного помогать нам дома: какие‑то мелочи по хозяйству, мы с мужем вечно не успеваем, быт страдает.
— А ваш муж сейчас на работе? — не удержалась Эльвира. Ей очень хотелось увидеть этого человека: мать однажды мельком видела зятя и назвала его альфонсом — мужчиной, привыкшим жить за счёт женщин.
Эля хорошо помнила материнскую характеристику, но прекрасно понимала, что при тёте повторять её вслух категорически не стоит.
продолжение