Полковник Владимир Николаевич Бабушкин за свою лётную карьеру совершил сотни боевых вылетов. Но один из них врезался в память навсегда. Вылет, после которого он поседел за одну ночь. Это продолжение его рассказа — без прикрас, без пафоса, только суровая правда войны.
«Молча запустились, молча взлетели. А тут ещё в тумане обледенение бешеное…»
С этих слов начинается одна из самых жутких страниц в биографии полковника Владимира Бабушкина. Экипаж его вертолёта Ми-8 получил задание — вылететь ночью, в сплошной туман, к месту ожесточённого боя, чтобы эвакуировать раненых. Никакой связи, никаких ориентиров. Только расчёты, темнота и страх.
«После того, как по расчётам прошли Терский хребет, я приступил к снижению с высоты тысяча двести метров. Из облаков вышли на высоте сорок метров. Скорость загасил до семидесяти, и Саня мне даёт удаление до площадки. Оказывается, к его чести, что когда мы были здесь днём, он снял точные координаты этой точки».
Не видно вообще ничего. Чуть вверх – в облаках, чуть вниз – высоковольтки. Сигнализатор опасной высоты постоянно ревёт: «Опасная высота, опасная высота…». Штурман говорит: «Удаление шесть…». Вдруг вижу большой квадрат с огнями. «Саня, вон оно, наверное!». Он мне: «Николаич, да ты что? Это площадь в Аргуне! Там костры горят».
Потом он предупреждает: «Вроде сейчас будет площадка, удаление километр». Я скорость ещё меньше сделал. Он: «Пятьсот метров!». И вдруг вижу какие-то огоньки.
«Для себя я принял окончательное решение – буду садиться. Второго раза просто может не быть».
А внизу бой идёт: зенитная установка в одну сторону работает, в другую… Всполохи кругом, мины взрываются… Сели.
Посадочные огни пехота зажгла в гильзах от снарядов, ветошь туда напихала. Только сели, вижу – огоньков уже нет, бойцы их быстренько потушили. Сане говорю: «Бери управление, я пойду разбираться». Оказалось, мы сели на дороге, а рядом – лес. От деревьев до края винта оставалось полтора-два метра.
Началась спешка и хаос. Раненых несли из темноты. «Я их спрашиваю: «Кто вас звал, зачем я сюда прилетел?». А один мужик у БТРа мне так и сказал: «Да отвали ты! Тут все раненые, не до тебя»».
Раненых грузили в вертолёт. «Возвращаюсь и спрашиваю у Сани: «Сколько загрузили?». – «Уже человек двадцать». Ну ладно, двадцать – это нормально. А их всё несут и несут… Уже двадцать пять. Говорю: «Больше не возьму».
Ситуацию усугубляла полная заправка баков. Топлива было настолько много, что вертолёт был опасно перегружен. «А у меня в баках – три пятьсот пятьдесят!»
Тут ещё какие-то военные сами пришли и в вертолёт лезут. Гляжу: да они же вполне здоровые, с автоматами. Начинаю их отшивать. Они мне: «Мы контуженые, и всё тут!»
Принесли убитых. «А в грузовой кабине и так уже люди штабелями под потолок». Командир умолял взять погибших. «Одного ко мне в кабину затащили, а остальных сверху на раненых бросили. Картина дичайшая, передать её словами просто невозможно… И в кабину я залезал, наступая даже на знаю, на кого и на что…»
Самый страшный момент — взлёт. «Трассеры летают совсем близко. Это уже на звук работающего двигателя ударили «духи». Вдребезги разлетелся радиокомпас – единственный прибор, который помогает лётчику выдерживать курс полёта при отсутствии видимости».
«Как взлетать, куда взлетать?..» С одной стороны – лес, с другой – поле. Про себя, как заклинание, повторял: «Главное, не потянуть ручку на себя раньше времени... Главное, выдержать разгон скорости у земли...»
«Фару на секунду включил, начинаю отворачивать вправо с разгона. И тут Саня как заорёт: «Там провода!..». А мне куда деваться?.. Я – вертолёт в другую сторону!.. Деревья ширкают по корпусу, стрельба какая-то снова…»
«Спасло нас только то, что выдержали разгон скорости и нижний край облачности – пятьдесят метров. Только взлетел – и сразу в облаках!»
Обратный путь в Моздок стал новым испытанием — сильнейшее обледенение и колоссальная перегрузка. «Я потом посчитал, что... взлётный вес у меня должен был быть не более одиннадцати тысяч восемьсот килограммов. А фактически он был четырнадцать двести».
В кабине началась истерика какого-то полковника, которому «в Ханкалу надо», но штурман Саня и борттехник Серёга Ромадов «популярно объяснили», кто на борту старший.
В Моздоке их ждал новый шок — туман с видимостью менее 30 метров. Садились вслепую, по подсказкам с земли и данным GPS. «Шваркнулись об полосу, но не сломались».
Когда подъехали санитарки и начали выгружать раненых, «у них аж рессоры в обратные стороны выгнулись!». Точное количество спасённых так и осталось неизвестным. «Я думал, что загрузили нам двадцать три раненых и четверых убитых. Но Саня... насчитал больше тридцати».
В тот день больше они не летели. В Моздоке экипаж из Торжка напоил их спиртом. «Помню, я лёг спать на каких-то трубах, куда подстелили доски».
«Убитых мы возили часто, поэтому к этому страшному зрелищу все привыкли. Но в этот раз было настолько дико и жутко, что отпустило меня не сразу – дня четыре просто рвало периодически. А когда я посмотрел на себя в зеркало, то увидел, что борода у меня стала совершенно седой…»
Но война для Владимира Бабушкина тогда не закончилась. Впереди были ещё более трёхсот боевых вылетов, отказ двигателя ночью в облаках и расстрел из танка. Но тот, самый страшный вылет, он запомнил навсегда — ценой седины и на грани человеческих возможностей.
Начало рассказа полковника Владимира Бабушкина здесь. Полный рассказ "Хроника выполнения невыполнимой задачи" читайте здесь. Бумажная книга "Из смерти в жизнь… От Кабула до Цхинвала" с этим рассказом здесь.
Если статья понравилась, ставьте лайки и подписывайтесь на канал! Буду особенно благодарен, если вы поделитесь ссылкой на канал со своими знакомыми, которым может быть интересна эта тема.
#ПодвигЛётчика #ЧеченскаяВойна #Ми8 #Эвакуация #ЖизньЦеной #Память #ВладимирБабушкин #Чечня #Вертолёт #Подвиг #Война #Воспоминания #История #Армия