Рассказывает полковник армейской авиации Владимир Николаевич Бабушкин. Его история — это не парадный отчёт, а живая и честная память о Второй чеченской кампании, увиденной с кабины вертолёта МИ-8.
– Для меня Вторая чеченская кампания началась 27 сентября 1999 года. Бои в Дагестане, где я тогда оказался, шли уже на спад. Но всем было ясно, что идёт подготовка операции по блокированию территории Чечни и штурму Грозного.
Сначала главной нашей задачей была эвакуация раненых. Потом, когда наши колонны вошли уже на территорию Чечни, мы стали эти колонны сопровождать и прикрывать.
В начале этой командировки я летал и на МИ-8, и на МИ-24, но затем – только на МИ-8. Так вышло, что при комплектовании нашей 85-й эскадрильи была совершена ошибка. Количество экипажей у нас точно совпадало с количеством вертолётов. А если по уму – количество лётчиков должно было быть больше, чем количество машин. Ведь люди болели, да и хозяйственные какие-то дела требовали перерыва в полётах. Но если, при необходимости, командирами экипажей летало командование эскадрильей, то лётчиков-штурманов было ровно по количеству машин. И они без продыха целых полгода летали каждый день. Это очень большая нагрузка, не каждый человек её выдержит.
А нашей 85-й эскадрилье пришлось пробыть в Чечне не три месяца, как другие, а именно полгода. Правда, каждому из нам предлагали отпуск на двадцать суток. Но я, например, как представил себе, что поеду домой, как потом буду возвращаться… И вообще не поехал.
Поначалу побаивались все. Ведь для многих это была первая кампания. Лично я вообще не имел никакого боевого опыта. Но прямых отказов лететь у нас не было. Хотя, конечно, иногда я и сам видел, когда в данный момент конкретный человек психологически лететь не готов. В таком состоянии и не надо лётчику лететь, а надо ему дать какую-то паузу, чтобы он в себя пришёл. Это и была одна из главных задач командования эскадрильи – правильно распределить и настроить людей.
Первый бой и чувство вины
– Первое сильное противодействие с земли произошло в октябре 1999 года. Тогда на МИ-24 полетел командир эскадрильи полковник Виктор Евгеньевич Богунов, а я должен был лететь у него оператором. У нас с ним была негласная договорённость: если он летает, то я сижу на КП, и наоборот. А тут подходит ко мне лейтенант Васютин, который приехал за день до этого, и говорит: «Мне бы в столовую сходить». Я его и отпустил. Только он ушёл – команда на вылет! Комэск: «Где Васютин?». Я: «Отпустил его поесть». Он: «Тогда с тобой вдвоём полетим».
Я сел в операторскую кабину, карту взял, начал курс прикидывать, уже включил оборудование и вдруг вижу: Васютин бежит. Говорю: «Евгеньич, вон Васютин». Он: «Ты тогда вылезай, полечу с ним». Они и полетели.
Но плюс к плохой погоде было сильнейшее противодействие с земли!.. Все вертолёты вернулись на аэродром с дырками. Когда они сели, Васютин блистер открыл и так и не выходил из вертолёта очень долго. Сидел и просто молчал. Потом я себя корил: ну нельзя было его так сразу бросать в пекло. Но предугадать, что он в первом же полёте попадёт в такую заваруху, было невозможно.
«Облачка, как в "Небесном тихоходе"» и табличка «Вертолёт никуда не летит»
– В том же октябре мы с Мишей Синицыным корректировали огонь артиллерии. Летаем на высоте около тысячи метров, а артиллерийский наводчик в бинокль смотрит на мост через Терек у станицы Червлёная. И тут я вижу, что вокруг нас какие-то маленькие облачка появляются, как в фильме «Небесный тихоход». И только потом я сообразил, что это по нам зенитная установка от моста работает, но снаряды не долетают и самоликвидируются. Стало немного жутковато. Но со временем я и к этому привык.
Без вертолётов в Чечне просто никак: ведь всем надо было куда-то срочно добраться, а вертолёт – лучшее средство передвижения: быстро и относительно безопасно. Поэтому у меня в кабине были две таблички. Я собственноручно с одной стороны картонки написал «Обед», а с другой – «Вертолёт никуда не летит».
Прилетаешь на площадку с начальником каким-то или раненого забрать – и тут же вокруг тебя начинают ходить люди, которым куда-то надо. Большинство хотело лететь в Моздок. Сидишь и через блистер каждую минуту отвечаешь на один и тот же вопрос: «В Моздок летишь?». – «Нет». Когда устанешь отвечать, ставишь табличку «Обед». Народ никуда не уходит, терпеливо ждёт окончания обеда. Потом переворачиваю табличку – все подтягиваются, чтобы прочитать, что на ней написано. А там: «Вертолёт никуда не летит».
Хотя, конечно, брали. Никогда никто никого не записывал и толком не считал. Для себя я определил, что беру не больше двадцати человек. Ведь я тоже мог ошибиться, особенно когда наступала усталость, поэтому какой-то зазор по весу для манёвров мне обязательно был нужен.
Ночной полёт вслепую по Божьему промыслу
– В конце декабря 1999 года до очередного штурма Грозного оставался один-два дня. В штабе группировки шло совещание. Я сижу на КП, руковожу полётами. Тут звонит майор Покатило и говорит: «Николаич, меня заставляют лететь на Сунженский хребет. А нижний край облачности – сто метров». Сам хребет высотой около пятисот метров, то есть на хребте точно ничего не видно. Я ему: «Да ты что? Нельзя лететь ни в коем случае!».
Звоню Покатило и говорю: «Юра, скажи, что у тебя керосина нет». Он обрадовался и генералам говорит: «У меня до хребта керосина не хватит, только до Калиновской». Они: «Хорошо, лети в Калиновскую». Через некоторое время прилетает Покатило, и из его вертолёта выходит генерал Михаил Юрьевич Малафеев (через несколько дней он погиб в бою при штурме Грозного). Подхожу, приветствую его. Он говорит: «О, Бабушкин, здорово! Мне сказали, что какой-то другой лётчик меня на Сунженский повезёт. У Покатило керосина нет. Сейчас полечу с другим».
У меня аж сердце остановилось: с каким другим!?. Говорю: «Да нет здесь никаких других лётчиков! Один я тут». Он: «Вот ты меня и повезёшь!».
Я Малафееву говорю: «Товарищ генерал, я сейчас буду читать вам инструкции по вертолётовождению, по минимальным безопасным высотам…». Он: «Ты что мне мозги паришь? Полетели – и всё».
Что делать, не знаю. Вызываю правого лётчика – лейтенанта Удовенко. Говорю ему: «Вот Калиновская, где мы сейчас, вот площадка в горах. Взлетаем, проходим привод, и ты включаешь секундомер и ДИСС... И когда мы будем в этом районе, ты мне скажешь: командир, мы в районе». В то время никаких спутниковых навигаторов у нас и в помине не было.
Взлетели и сразу вошли в облака. Идём на высоте семьсот метров в облаках. Лейтенант мне говорит: «Командир, курс такой-то». И включает секундомер. То есть летели мы полностью вслепую – никаких радионавигационных средств, ни-че-го…
Через какое-то время он говорит: «Командир, мы в районе». Сердце сжалось – надо снижаться. А куда снижаться? Кругом сплошной туман… Гашу скорость с двухсот до семидесяти, ставлю крен двадцать градусов и жду, когда об землю стукнемся. Принимаю решение – снижаюсь до ста метров, а потом буду уходить. Ну не убиваться же сознательно! И пусть меня потом хоть расстреливают…
Слово не сдержал – девяносто метров, восемьдесят метров, семьдесят… Думаю: ну всё, уходим. Выхожу из крена, и вдруг в кабине становится темно!.. А это означает, что я вышел из облаков, и земля рядом. И, не поверите, – прямо перед собой вижу четыре огня площадки приземления!.. А скорость у меня уже посадочная. И я между этими огнями – бац! И сел…
Штурман справа сидит в оцепенении. Я ему: «Мы куда прилетели?». Он говорит: «Не знаю…». Генерал Малафеев вышел из вертолёта: «А говорил: не сядем…». И пошёл по своим делам.
Если это не Божий промысел, то что это?!. Ну как можно было без радиотехнических средств ночью при сплошной облачности найти эту площадку в горах и сесть, не зацепив ни одну горку вокруг?..
Продолжение рассказа полковника Владимира Бабушкина следует. Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить!
Полный рассказ полковника Владимира Бабушкина "Хроника выполнения невыполнимой задачи" читайте здесь. Бумажная книга "Из смерти в жизнь… От Кабула до Цхинвала" с этим рассказом здесь.
#Чечня #АрмейскаяАвиация #Вертолёт #Подвиг #Война #История #МИ8 #Память #ДзенИстория