Я минуту ждала ответа, затаив дыхание. В ушах стучала кровь. Но ответа не последовало. Этот… перевернулся на другой бок, с громким шуршанием натянул старые ватные одеяла, пахнущие мышами и пылью, себе на голову и… моя летняя кухня, по совместительству подсобка, старый дом, служивший еще моим родителям времянкой, огласился таким богатырским, многослойным храпом, что у меня уши заложило даже через платок. Звук был физическим, почти осязаемым: он вибрировал в воздухе, заставляя дребезжать стекла в единственном окошке и сыпаться с потолочной балки засохших мух.
«Ну, голубчик, спишь? Сейчас мы тебя разбудим!» — пронеслось в голове. Я прицелилась рогачом — вроде бы, пятая точка должна быть вот там, под самым большим комом одеял — и с силой ткнула. Реакция была нулевая. Ноль по фазе, как говорят мужики-электрики. Он лишь чавкнул во сне и, не прерывая своего «творчества», закатил новую руладу, от которой задрожала крышка на заслонке печи.
— Ах, так! — прошипела я, чувствуя, как терпение мое лопнуло окончательно. — Хорошо! Сейчас я тебе устрою ночлег со всеми удобствами! В камере-одиночке!
Я выскочила в сенцы, захлопнула дверь с таким треском, что, казалось, полсела содрогнулось, накинула тяжелую железную щеколду и с чувством глубокого удовлетворения воткнула в петлю здоровенный амбарный замок, щелчок которого прозвучал для меня слаще симфонии. «Спи, милок, спи. Теперь ты мой почетный узник».
Повернулась к выходу, и в полумраке, споткнувшись обо что-то мягкое и отчаянно шуршавшее, приземлилась прямо на невидимый баул. В мозгу мелькнула дикая мысль: «Неужели этот тип притащил с собой тушенку в подушке?»
Поднялась, отряхиваясь, и, ругаясь на чем свет стоит, щелкнула выключателем. Свет лампочки, слабый и желтоватый, выхватил из тьмы невероятную картину.
— Ба-а-а! — вырвалось у меня, и я протерла глаза, словно не веря им. У стеночки, за дверью, стояли, перемигиваясь молниями и замками, две огромные, пузатые сумки-«челночницы», видавшие виды. Рядом с ними притулился необъятный, бесформенный рюкзак, набитый бог знает чем, а рядом — маленькая, жалкая таратайка на колесиках, с еще двумя баулами, перевязанными веревками. Зрелище было такое, будто сюда, ко мне, свалился табор цыган. — И кто ж это ко мне пожаловал да со своими пожитками? Карлсон, который живет на крыше, на пенсию перешел?
Минуту я пыталась сообразить, перебирая в уме всех родственников, знакомых и просто проходимцев, но ничего на ум не приходило. Вышла из времянки, снова с грохотом накинула щеколду с замком, для верности, и быстрым шагом направилась в дом. Там у меня был телефон. Спасибо лесхозу, из конторы когда-то ко мне перекинули провода, и теперь эта черная тарелка с диском была моим единственным окном в большой мир, когда Сашка не звонил.
Быстро, почти не глядя, набрала номер участкового. В трубке послышались длинные гудки. «Поднимайся, Борька, поднимайся, милый…»
— Да-а-а? — сонный, прокуренный голос нашего стража порядка наконец отозвался. — Кто беспокоит в такую рань?
— Василич! Это Клавдия! Из… из «Счастья». Из «Медвежьего угла».
— Клавдия? Чего в такую рань-то? — зевнул он так, что у меня в ухе затрещало. — Что там у тебя? Лоси на огород напали или хряки твои бунт устроили?
— У меня тут… хряк лосиный, — выдавила я. — Во времянке дрыхнет. Храпит так, что моя Машка, кажется, от страха раньше срока родит, а петух кур топтать перестал, заслушался. Срочно приезжай! Иначе… ты меня знаешь! Потом не жалуйся и статьей не стращай.
— Да еду я, еду! — он тяжело вздохнул. — Ты там… ты там это… закрой дверь покрепче и не трожь его! Из твоей времянки он не убежит, — хмыкнул и положил трубку.
Я послушала короткие гудки и тоже бросила трубку на аппарат. «Едет он… Пока с постели слезет, пока чай с яичницей на сале употребит, пока свой УАЗ «Буханку» с пол-пинка заведет…» — прикидывала я время в уме. — Час точно ждать. А мне ж надо дела делать! Тесто ставить, печь топить».
Вроде не пятница тринадцатое… Села на табуретку в кухне, но, конечно же, не сидится. Нервы играют, как оголенные провода. Вышла во двор. Совсем уже рассвело. Небо было затянуто сплошным серым одеялом, от которого веяло тоской и сыростью. Выключила везде свет — экономия, сами понимаете. Снова, как завороженная, вошла в сенцы времянки. Оттуда, из-за двери, по-прежнему несся храп. «Точно, кабаны из леса разбегутся, подумают, что это их вожак новый объявился».
Даже толстые дубовые стены не спасали. А ведь строилось-то на века! Времянку отец мой строил из отборного, кондового леса. Большую, с настоящей русской печью посередине. Она и делила помещение на две половины — «горницу» и «кухню». А еще были сени — вот эти самые. Родители года два в ней жили, пока основной дом строили, а потом использовали как подсобку. Я там в детстве устраивала свою «комнату» для игр, потом Сашка. А теперь… с поздней осени туда сносился весь хозяйственный хлам, а по весне, перед Пасхой, я все выметала, вымывала, разбирала, и она снова превращалась в почти жилое помещение. Здесь я варила своей скотинке, готовила, закрутки-засолки делала. Хлеб всегда пекла только здесь, в русской печи он особенный, душистый, с хрустящей корочкой получается. Да и лечилась, когда простывала, на горячей лежанке вся хворь выходила. Сашка и сейчас частенько после бани там спит, любит он на горячих кирпичах, как кот, полежать.
А этот невесть откуда взявшийся гость осквернил святое святых своим храпом, грязными драными носками и наглым посягательством на мой покой!
Прошлась по двору, высматривая, где же он смог ко мне просочиться да еще и с таким скарбом.
- Надо забор латать. Срочно. И кобеля молодого да злого заводить. Настоящего, чтоб гостей встречал по-хозяйски! — подошла к будке. — Шарик! Что ж ты, старый? Совсем глухой?
На меня смотрели уставшие, мутные глаза моего пса. Ему уже пятнадцать лет — для деревенского пса возраст почтенный. Он сейчас только для вида и годился. Его сын когда-то в лесу нашел, кутенком почти слепым. Глазки только открылись, толком стоять не мог. А сейчас… - А ты, Рыжик, что ночью делал? — обратилась я к рыжему коту, который примостился рядом с другом в будке, демонстрируя образец межвидовой дружбы. Кот лениво щурился, его взгляд был полон философского спокойствия и полного отсутствия каких-либо угрызений совести. Что с них, с братьев наших меньших, спросишь? Махнула рукой и пошла к воротам.
Открыла калитку, вышла и присела на скрипучую скамейку, что стояла с внешней стороны забора.
- Скоро весна, — подумала я. — Прямо пахнет ей!
Прикрыла глаза и потянула носом воздух. Да, пахло: сырой землей, талым снегом где-то в глубине леса, обещанием тепла.
- Завтра надо внести ящики с землей во времянку, пусть прогреется. Пора семена на рассаду высевать. Огурцы, помидоры, перцы… А там… Отдохнула за зиму, пора и за работу.
Пока я мысленно составляла план огородных войн и побед, с глухим урчанием подкатил УАЗ Василича.
— Ну? Где тут у тебя беглый оркестр? — из машины выкатился наш местный колобок в форме. Ох и разожрался же Борис Васильевич от безделья! Разжирел. Раскабанел. Хоть и лихое время сейчас, а у нас тишь да гладь. Только браконьеры иногда хулиганят от нечего делать, но сейчас и их не слышно — все зверье еще в конце восьмидесятых перевели, повыбивали.
— А ты сам посмотри. Пистоль-то взял? Или у тебя в кобуре, как водится, огурец соленый да шкалик для сугреву? — открыла калитку стражу порядка.
— Клавдия Степановна, — вздохнул он, протирая заспанные глаза. — Вот сколько тебя знаю, язык твой не тупится с годами, а наоборот, острее становится!
— Так я его… в гараже, на наждаке, что покойный батя повесил. Электрический. Точу регулярно, — бодро отразила я удар и повела старого знакомого к времянке.
Мы с Борькой, можно сказать, на одной поляне ягоды собирали. И на одной травке в детстве писали и сидели. Мамки наши выносили нас на солнышко, игрушек деревянных насыпят, вот мы и познавали мир вместе. После восьмого класса я в город, в техникум, уехала, а Борька после армии в милицию подался. Вот и охраняет нас, односельчан, уже много лет.
С торжествующим видом я отомкнула замок и распахнула дверь. Храп, как ударная волна, снова вырвался на свободу.
— О-о-о! — присвистнул Василич, заглянув внутрь. — Да к тебе, Клав, жених с приданым пожаловал! — он заржал как сивый мерин. — А ты на него с чапальником! Надо ж было, наоборот, в баньку его, потом накормить, на перину мягкую… Глядишь, и подобрела бы ! А ты… Да на тебе, я смотрю, все звезды уже проставлены, местов для новых нет, и подвигов не осталось. Ни один коньяк не возьмет столько звезд как ты ! Ты у нас выдержанная. Баба ж без мужика звереет. Как ты.
— Борис Васильевич! — вспыхнула я. — Ты зачем приехал, спрашивается? При погонах и пистолете? А? Сватать меня и звезды на мне считать? Так я вас обоих сейчас в баньку, да на одну перину! — снова схватила в руки верный рогач.
— Успокойся ты, заполошная! — прикрыл он лицо рукой, пытаясь сдержать смех. — Щас мы все проясним.
Он открыл дверь в основное помещение, подошел к кровати и решительно тряхнул незнакомца за плечо. Тот сначала недовольно замычал, что-то пробормотал сквозь сон, но потом, увидев перед собой расплывчатый, но грозный образ в милицейской форме, будто током его ударило. Он вскочил и сел на кровать, глаза его, бегающие и испуганные, никак не могли сфокусироваться.
— А чего? Я… У меня документы… Все по закону… — залепетал он.
- Нет! — мысленно ахнула я. — Таких «женихов» нам в деревне не надо!» Худющий, как щепка, весь какая-то вымотанная интеллигентность. Лицо обросшее, волосы всклокоченные, одет в какие-то немыслимые обноски. Но высокий, подметил я. Вон он на кровати-то как согнулся.
— А это… это что за тетка? — уставился он на меня, словно я была приведением.
— Я тебе сейчас, племяш, вкратце объясню, кто я такая! — сделала я грозный шаг вперед, сжимая в руке рогач. В этот момент я была готова очертить на его бледном лице траекторию полета спутника Земли.
— Так! Тихо! — повысил голос участковый, становясь между нами. — Все замерли! Ты кто? Предъяви документы!
— С-сейчас. Все там. В сумке… — он махнул дрожащей рукой в сторону сеней. — Я… я… Альберт Львович Образцов. Я купил этот дом с участком.
— ЧТО?! — я чуть не поперхнулась собственным возмущением. — Ты слышал, Василич? Аферист! Какой дом он купил? У кого? Дом-то мой!
— Клавдия! — строго взглянул на меня Борис Васильевич, и в его голосе зазвучали официальные нотки.
Тем временем «жених», подобравшись, начал раскладывать на столе, заваленном моим хламом, свои бумаги. «Альберт… тьфу! Чтоб тебе!.. Львович».
— Вот паспорт. Вот договор купли-продажи на дом… Все по закону. Все чисто, — говорил он, и его руки слегка дрожали.
Наш капитан надел очки, нахмурился и принялся изучать документы с видом заправского следователя, водил пальцем по строчкам и что-то шептал про себя.
— Так-с… — наконец изрек он. — Гражданин Образцов Альберт Львович… Вам ... собственно, ваш дом и усадьба рядом. А это, — он кивнул в мою сторону, — ваша соседка. Клавдия Степановна.
— Да? — «ученый» посмотрел на меня с таким искренним удивлением, будто я свалилась с Луны. — А как же я… в темноте перепутал. Простите великодушно!
Смотрел он на меня этот задохлик, а глаза у него, надо признать, были неглупые и сейчас, после испуга, казались почти детскими, виноватыми. Храпел как богатырь, а на поверку — хлюпик интеллигентный.
— Бог простит! — фыркнула я, одарив нового соседа испепеляющим взглядом, в котором смешались ярость, обида и дикое любопытство. — Значит, Гороховы продали свой дом! А… Василич, — повернулась я к участковому, — ты уж там, по своим каналам, проверь, не сиделец ли наш профессор…
— Нет, что вы, мадам! — всплеснул руками Альберт Львович. — Я просто… решил пожить в тишине, от мирской суеты. — И с этими словами он положил на стол рядом с паспортом потрепанный диплом и трудовую книжку.
— Да? — не унималась я. — Значит, шибко верующий? И… то «тетка», то «мадама»… Определись уж!
— Простите! Это я с просонья. Устал с дороги. Я ученый. Бывший. Математик и физик. У меня даже ученая степень есть. Но… вы же понимаете… Время сейчас такое… Кому нужны мы, ученые?
— А за бугор чего ж не свалил, ученый? — ехидно поинтересовалась я. Вот не похож он на ученого из телевизора — в очках, с бородкой и умным взглядом. Только руки… Длинные пальцы, белая кожа — видно, лопату и топор отроду не держал.
— Я патриот! — вдруг выпрямился он, расправил плечи и поднял подбородок, словно солдат перед генералом.
Картина была до того нелепой и трогательной одновременно, что у меня даже злость поутихла.
— Клавдия, ну что ты пристала к человеку? — вздохнул Василич. — Лучше давай-ка поможем новому соседу обустроиться. Пошли, посмотрим, что там на его усадьбе, в доме. — И он направился к выходу.
— А что там смотреть-то? — пожала я плечами. — Все на месте. Вчера только мимо проходила. Заходила туда, проверяла. Вот вам ключи. — Сняла с гвоздя у двери заветную связку, увешанную ржавыми железками разных форм и размеров. — Тут от всего — от калитки, от дома, от сарая. Дрова там в поленнице есть, припасенные. Только… вы, Альберт Львович, печку-то топить умеете? А то, не дай бог, пожар устроите… И забор… забор с вашей стороны совсем упал. Вам его и восстанавливать придется, а то мои куры к вам гулять ходить станут.
Мужчины — один в форме, уверенный и улыбающийся, другой — тощий, испуганный, но уже с проблеском надежды в глазах, — под моим пристальным, оценивающим взглядом собрали его немыслимые сумки и направились через заросли бурьяна на соседнюю, запущенную усадьбу.
Я закрыла за ними калитку и прислонилась к косяку. Эх, жила спокойно, как сыч в своем дупле! Нет, судьба-злодейка подкинула сюрприз. Соседа мне за грехи мои тяжкие Господь послал! Да еще и какого! «ПрофЭссора»! С дипломом, с приданым в виде старых баулов и с патриотическими замашками.
Вернулась во времянку. Взглянула на помятую кровать.
- Теперь еще и все тряпки эти выкидывать, да святой водой хорошенько окропить, чтоб дух чужой выгнать, — подумала я, подходя к печи. Но внутри уже закипало любопытство. Жизнь, похоже, готовила мне новую, весьма занятную главу. Веселую и скорбную одновременно.