Та поездка в Сочи, город, готовящийся к Олимпийским играм, с самого начала казалась какой‑то особенной. До старта мировых соревнований оставалось ещё полтора года, и весь город гудел стройками. Тренер со своей командой успели опробовать новую гостиницу и кафе на Красной Поляне, рассчитанные на иностранных гостей, наглядеться на величественные кавказские хребты, накупаться в Чёрном море и вернутьcя домой счастливыми — да ещё и с победой.
При покупке обратных билетов выяснилось, что желающих мотыляться в Сочи и обратно слишком много: билеты стали дефицитом. Вячеславу в итоге досталось место в СВ — двухместное купе. Его случайной соседкой оказалась малярша, ехавшая домой в отпуск: билет ей тоже «впихнули» в последний момент. Курносая, голубоглазая, весёлая.
Славу женщины обычно замечали: спортивное телосложение, сильная фигура, серьёзный карий взгляд. Только его это мало занимало — он был крепко привязан к Насте их общей радостью и общим горем, и на чужое внимание почти не реагировал.
Девушка была лет на десять моложе. Когда он открыл дверь купе, она с аппетитом доедала пирожок с картошкой, запивая колой. На приветствие кивнула:
— Татьяна. Еду в отпуск.
Оказалось, девять месяцев почти без выходных она красила стены и потолки, и вот прораб «наградил» её двумя неделями отдыха.
— Вы садитесь, что застыли, как столб, — хмыкнула она. — Нам тут ещё куковать почти сутки.
Ошарашенный таким напором, Вячеслав опустился на верхнюю полку. Поезд дёрнулся, и за окном поплыл сочинский вокзал. Через десять минут в купе заглянули его ребята и тут же принялись подначивать:
— Шеф, может, махнёмся местами? Такая девушка с вами едет, не посрамите честь команды!
С Татьяной оказалось легко: она не кокетничала и не жеманилась. Угостила его пирожками, взяла взамен бутерброд, потом сходила за кофе.
— Мне уже двадцать три, — пояснила она. — Это я на вид мелкая, вот и кажусь девчонкой. А вообще уже вполне себе солидная дама.
Поезд плавно шёл по рельсам. Они обсудили последние голливудские премьеры, поведение звёзд шоу‑бизнеса, красоту сочинских мест, обменялись анекдотами. Потом разговор выдохся, и они решили лечь спать. Вячеслав пролистал дорожные газеты, Татьяна — детектив.
— Скукотища, — подвела она итог.
Оба улеглись на бок и сделали вид, что засыпают. Вячеслав задремал, а очнулся от чьих‑то рук на плечах.
— Не бойся, бравый тренер, — прошептала Таня. — Трудно же устоять.
Он рывком сел:
— Ты что творишь? Я ведь сказал, что женат.
— Да не убудет, Славочка, — фыркнула она. — Или у тебя лыжи налево от жены никогда не настроены?
— Не настроены, — буркнул он, хотя внутри уже зашевелился давний хищный азарт.
Татьяна моментально уловила перемену в нём. Утром они почти не разговаривали; в их городе на перроне разошлись в разные стороны. Воспоминания о ночи казались ему смазанными, и он даже не посчитал случившееся изменой.
Неожиданность настигла его осенью. В середине сезона его окликнул охранник:
— Слав, тебя там какая‑то девушка ищет.
На пороге детской спортшколы стояла его попутчица.
— Слышишь, тренер, аборты нынче дорогие, — без предисловий заявила она. — Подсобишь с деньгами.
Вячеслав опешил: он снова мог стать отцом, у него мог родиться сын или дочь. Схватив Татьяну за локоть, он отвёл её за угол здания:
— Ты родишь этого ребёнка, а я буду рядом, — тихо, но жёстко сказал он. — Не твоим мужем, но его или её отцом — точно. Только не смей причинить малышу вред. Пожалеешь.
Татьяна сперва вспыхнула:
— Да кто ты такой, чтобы я молодость тратила на твоё потомство?
Потом они всё‑таки обсудили условия. Вячеслав помогает ей деньгами, приходит по первому зову, а судьбу ребёнка они решат после рождения. Когда стало ясно, что будет девочка, Таня немного смягчилась:
— Пацана не хотела, а вот девка… Ещё подумаю, оставить себе или тебе, папаша. Ты жену‑то уже обрадовал?
Слава мучительно перебирал в голове, как оказался таким слабым тогда, в поезде, и собирался поговорить с Настей — всё рассказать, — но каждый раз отступал. Алёна родилась здоровой. Забирая Татьяну из роддома, он заметил, что бойкая малярша притихла: девочка была на редкость милой и спокойной.
Родители у ребёнка жили порознь, рядом не было «нормальной» семьи в привычном смысле. Через три месяца после рождения дочери Вячеслав предложил Татьяне оформить удочерение с последующей передачей малышки ему, чтобы она снова стала свободной от каких‑либо обязательств.
Отказ прозвучал резко. Более того, Татьяна настояла, чтобы он ничего не говорил жене:
— Узнает — костьми лягу, но отрежу тебя от Алёнки.
Поначалу Слава метался: то собирался привлекать адвокатов и «отвоёвывать» дочь, то неотступно следил, как Таня с ней обращается. Но придраться было не к чему: маляр‑профессионал ухаживала за ребёнком бережно, ещё и приличную сумму на её имя сумела отложить, так что и финансовым рычагом на неё не надавишь.
Шло время.
Вячеслав привык навещать свой «второй дом», где Алёнка каждый раз встречала его радостным визгом. Они то гуляли втроём, то обедали или ужинали «как семья».
Анастасия одержимо пропадала на работе, брала дополнительные дежурства и почти не замечала его отлучек. Но в те редкие часы, когда они оказывались дома вместе, оставалась прежней — тёплой, внимательной, ласковой.
Уставшая за ночь машина «скорой» притормозила у приёмного отделения детской больницы. Два санитара сразу подхватили носилки с Алёной и понесли в смотровую. Врачи засуетились, но быстро успокоили: угрозы жизни нет, девочку довезли вовремя, бригада Анастасии Николаевны свою миссию выполнила. Вячеслав остался рядом с дочерью, Насте надо было возвращаться на подстанцию.
Уже вечером муж честно расскажет ей о давней истории в поезде. К тому моменту Настя почти успокоится и с удивлением поймёт, что не воспринимает тот короткий роман как предательство семьи. Она будто всем нутром ощутила, насколько жадно Вячеслав держится за эту девочку — воплощённую мечту об ещё одном ребёнке. У всех своя судьба, и небо по‑разному даёт людям шанс пережить счастье отцовства.
Дальше всё даже приобрело странный, почти будничный оборот. Анастасия советовала, какую куклу купить к Алёниной выписке, покупала для неё сладости, позже — подарки к дням рождения и Новому году. Лишь однажды спросила:
— Слав, а почему у матери Алёнки такой странный вид?
Вячеслав объяснил, что внешность Татьяны изменилась совсем недавно, и никто из них тогда не представлял, к чему приведут розовые дреды и новые «манеры».
Таня влюбилась в нового маляра в их бригаде — тот называл себя «вольным кочевым художником» и в перерывах выводил её портрет на стене, а потом сам же закрашивал под положенный однотонный слой.
Она млела, сделала себе такие же дреды по его совету; он не звал на свидания, не осыпал подарками и даже не намекал на шалости в тёмных уголках стройки — её притягивали его богемность, аристократизм в каждом жесте и «дырявые джинсы с оттенком гения».
Таня стала подражать во всём: одевалась, как он, перешла на тонкие длинные сигареты, на обед ела роллы с васаби, на ужин позволяла себе бокал итальянского вина и сыр с плесенью.
До Алёнки ей становилось всё меньше дела: изображала примерную мать только при Вячеславе. Сам он тревоги не чувствовал и перемены в ней списывал на «творческую натуру».
К новогодним каникулам Таня поняла, что её кумир вот‑вот «встанет на крыло»: он признался, что нигде не задерживается дольше двух‑трёх месяцев — иначе становится скучно. Через пару недель, когда в его взгляде поселилась усталость, она сорвалась вслед за ним в неизвестность — но сначала всё подготовила.
Зная, что у Вячеслава больше нет секретов от жены, Таня пригласила обоих в кафе «на серьёзный разговор». Заказала всем кофе и пирожные — «подсластить пилюлю» — и без прелюдий сказала:
— Я встретила мужчину всей своей жизни. Так, кажется, люди называют такую любовь. Готова идти за ним хоть на край света. Алена теперь для меня лишняя. Видит Бог, я не всегда была такой уж плохой матерью и по‑своему к ней привязана. Но сейчас хочу устроить личную жизнь. Если хочешь, Слава, оформляй документы. Я отдам вам дочь и уеду восвояси.
Настя была ошеломлена предложением Татьяны. Она ничуть не возражала против того, чтобы дочь Вячеслава жила с ними, но как мать может так легко отказаться от ребёнка? Перед глазами всплыл образ Антоши, и в сердце кольнула резкая боль: «Если бы ты вернулся, родной, — я бы никогда и никому тебя не отдала».
Вслух она сказала другое:
— Мы всегда в ответе за своих близких, Слава. Ты ещё и слова не успел сказать, а я, как всегда, опережаю события. Мы согласны, Татьяна, принять вашу девочку в нашу семью. Оформляйте документы, мы всё подпишем и со своей стороны соберём бумаги для удочерения Алёны.
Удочерение оформили в самые короткие сроки. Девочка души не чаяла в отце, а отъезд матери объяснили как жизненно важную необходимость.
С тётей Настей они быстро нашли общий язык: в тесноте, да не в обиде. Маленькая однокомнатная квартира наполнилась детским голоском: Алёна вместе с папой развешивала бельё на балконе, помогала Насте на кухне, а потом обе звали «главу семейства» пить чай с оладьями.
Казалось бы, тут история могла бы завершиться, но судьба решила иначе. Она уже готовила этим людям новые испытания. На выезд к дому, где произошёл обвал, изначально должна была ехать другая бригада, но первые зимние морозы напомнили о коварстве гололёда: у медработника на том конце города нога распухала на глазах, и без рентгена было ясно — перелом.
К месту ЧП срочно перекинули группу Анастасии Николаевны: собранная Олечка, незаменимый на любых дорогах Григорий и сосредоточенная Настя — все в строю, можно отправляться.
Даже Оля не спорила, что поедет в кабине, — молча забралась рядом с Гришей: не время для препирательств. Пару дней назад у них с Настей состоялся серьёзный разговор; вне службы они были на «ты», но на работе держали субординацию. Врач начала жёстко — не за ошибки, а за отношение к Григорию:
— Сердца у тебя нет, Оль? Вся подстанция знает, как он по тебе сохнет, а ты будто его не замечаешь. Мужчина — золотой, и внутри, и снаружи, а шрам только украшает.
Ольга вспыхнула:
— И что ты предлагаешь, Настёныш? Он от любого моего прикосновения шарахается, как чёрт от ладана. Я ему что — зачумлённая? Коснётся случайно — и отскакивает. Как это понимать, если он, как ты говоришь, влюблён?
Сейчас, сидя рядом с Гришей в кабине, Оля снова ловила себя на том, что любуется его мужественным профилем. Шрам, тянущийся от брови к красиво очерченным губам, давно перестал пугать: в нём была та самая мужская красота, которая обещает защиту и силу тому, кто будет рядом. Загадкой оставалось только, почему он держится на расстоянии: если любит — отчего бежит?
Гриша страшился подойти к медсестре ближе, чем на метр: он слишком дорожил этой смешливой девчонкой, чтобы невольным проявлением желания обидеть её или вызвать отвращение.
Сейчас, как и всегда, стоило Ольге отвернуться к окну, Гриша краем глаза украдкой смотрел на неё, любуясь неброской, но удивительно милой внешностью. Стоило медсестре повернуться обратно, он вновь сидел прямо, уставившись на дорогу, будто ничего не происходило.
У дома, где на третьем, последнем этаже старого здания обрушилось перекрытие, уже толпился народ. Толпа гудела, как рой шмелей, множила слухи и обрывки фраз спасателей.
— Говорят, девочку чем‑то тяжёлым придавило на первом этаже, — донеслось из толпы. — Кричит не своим голосом, а ребята из МЧС пока пробиться не могут.
Услышав это, маленькая и хрупкая Анастасия Николаевна коротко бросила Ольге:
— Готовь шприц с обезболивающим. Я попробую к ней пролезть.
Гриша и Ольга одновременно обернулись:
— Нельзя, шеф, — сразу возразили они. — Пока спасатели отмашку не дадут, дом в любой момент может сложиться.
— Сейчас не время бояться, — спокойно ответила Настя. — Там ребёнок один, он в ужасе и в боли. Если мы туда не пойдём, зачем вообще нужна наша скорая?
Со шприцем в вытянутой руке она бросилась к дому, где у стены суетились пожарные в блестящих касках и сотрудники МЧС.
— Женщина, вы куда?
— К девочке. Пролезу и сделаю укол, я врач скорой помощи.
— Там узко, никто из наших не подлез.
— А я попробую.
Обломки, осыпавшаяся штукатурка, замытые синей краской стены подъезда, пыль. Настя встала на колени, потом практически поползла, мысленно поблагодарив мужа за то, что он всегда заставлял её держать себя в форме. Наконец увидела девочку, прижатую к полу тяжёлой металлической дверью: ножки зажаты плитой, словно прессом, будто ребёнок бежал, а беда настигла её на бегу.
— Здесь пролезут двое худых мужчин, — крикнула она назад. — Девочку придавило дверью, я уже делаю ей укол!
— Не кричите, ради Бога! — зашептал кто‑то в глубине. — Любой громкий звук опасен!
Через пару минут девочка затихла, мышцы отпустило. Настя начала сдвигать дверь. За спиной послышался шорох:
— Малышка обмякла от обезболивающего, — прошептала она. — Тяните её, а я верну дверь на место.
Вместе дело пошло быстрее: мужчины протащили девочку к выходу, обратный путь уже не казался таким сложным. Настя задержалась всего на мгновение.
На улице никто толком не понял, что произошло. Прогремел глухой удар, и дом сложился, как карточный. Двое спасателей успели вынести девочку. Анастасию Николаевну накрыл обвал.
Всегда собранная в критических ситуациях Ольга истошно закричала и бросилась к Грише; он прижал её к себе, гладя по голове, как ребёнка. Им обоим чудилось, будто пустой чёрный зев из обломков разинул пасть, втянул в себя женщину, шагнувшую внутрь, и проглотил, не поперхнувшись.
Вокруг метались люди, кто‑то говорил, что под завалами могут оставаться ещё четверо жильцов. Осиротевшая бригада стояла посреди хаоса, крепко обнявшись, и, когда стало ясно, что в их помощи здесь больше не нуждаются, почти не разжимая рук, двинулась к машине: им предстояло поехать к Вячеславу и маленькой Алёне, чтобы сообщить им страшную весть.
Прошло две недели.
У Гриши и Ольги появился новый шеф — пожилой педиатр из городской поликлиники, молчаливый, чуть суровый, очень опытный, но оба чувствовали: душа их бригады ушла вместе с Анастасией Николаевной, и всё стало «как обычно, но не так». На работу идти не тянуло.
В тот день, когда Насти не стало, они помчались к ней домой: Алёнка была в садике, Слава собирал сумку на тренировку. Ольга никогда ещё не видела таких эмоций — после их слов по лицу Вячеслава словно побежала тень: недавно глаза светились, а теперь погасли, кожа стала пепельной. Любые слова утешения казались заранее пустыми.
Ольга и Гриша поняли, что сейчас лишние, но разбегаться не хотелось: слишком крепко связывала их общая утрата.
После смены они приехали в Олину квартиру вместе; объяснять, почему, уже не требовалось. Ольга поставила ужин — так спокойно и естественно, будто делала это всю жизнь, — и стресс прорвал аппетит: сковорода жареной картошки исчезла за пять минут.
Раньше Григорию казалось, что окажись Ольга рядом, он набросится на неё, как голодный волк, но всё вышло иначе: его переполняла такая нежность, что он готов был растаять, как мороженое в жару. Он чувствовал в себе тихое, оглушительное счастье, будто не было всех лет мучительного ожидания. Когда Олечка уснула у него на плече тревожным сном, Гриша долго не мог провалиться в дремоту, раз за разом проверяя, не привиделось ли ему всё это.
Нет, не привиделось: на его плече действительно спала она — его женщина, его мечта, его единственное видение.
продолжение