начало истории
Гришу поразило, с каким теплом Ольга касалась его «безобразного» шрама, как целовала неровную линию, заглядывая в глаза, будто проверяя, приятно ли ему её нежное внимание, и вела себя так, словно рядом с ней — герой и опора.
В памяти всплыло искажённое от отвращения лицо жены, когда он вернулся из госпиталя после ранения: тогда не прозвучало ни одного «люблю» или «ты мне нужен».
В их с Олей истории всё уже было сказано без слов. Сейчас они просто подтверждали друг другу: это не ошибка, стоило терпеть и ждать, чтобы однажды всё случилось именно так.
Утром Ольга спокойно произнесла:
— Гриш, заедь домой, забери вещи на первое время. Моя квартира и ближе к работе, и просторнее. А там решим, что делать с твоим жильём. Я бы объединила силы и разменяла наши уголки на что‑то побольше.
Гриша раньше не знал, что такое настоящий домашний уют. С женой они жили в вечных разлуках, и он всё время ощущал в их жилье холод и чуждость, будто они формально вместе, а на самом деле — порознь, вот он и сбегал в службы и командировки.
С Олей с самого начала было иначе: появилась уверенность, что он нужен и важен, что даже поход за продуктами в супермаркет превращается для неё в маленькое ожидание — и встречает она его так, словно он вернулся из дальних странствий.
Вячеслав после гибели Насти существовал как в бреду: по утрам по инерции делал себе бутерброды с кофе и параллельно варил молочную кашу для Алёнки.
Девочка стала его спасением, отдушиной, светом в окне. Долго сидеть в их крошечной квартире он не мог. Родители с обеих сторон после удара судьбы резко сдали и почти одновременно превратились в беспомощных стариков, ищущих забвения на грядках и в саду, где фанатично сажали всё подряд.
Они упрямо отказывались брать внучку на выходные: сил на бойкую «почемучку», задающую сотню вопросов в минуту, уже не хватало. Тогда в выходные Слава увозил дочь к реке, ставил палатку, они бродили по степи, собирая полевые цветы для Настиной могилки, а на обратном пути обязательно заезжали на кладбище.
Сидя на лавочке, он долго, неторопливо рассказывал жене, как прошла неделя, иногда с гордостью делился новостями о новых победах своих пловцов.
С фотографии Настя смотрела на него своими серо‑зелёными глазами и улыбалась той особой улыбкой, с которой всегда произносила свой девиз:
«Мы за всё в ответе. Впрягся — иди до конца».
После таких разговоров Славу на время отпускало. Но он стал замечать за собой и другое: его стали раздражать беззаботно смеющиеся женщины на улице. Увидит такую — и поймает себя на злой мысли:
«А ты, милая, смогла бы вот так шагнуть под руины полуразрушенного дома, если бы там плакал чужой ребёнок?»
Тёмная досада обволакивала его: почему все продолжают жить, смеяться, а его Настёныша больше нет? Алёнка резко повзрослела: после садика не капризничала, считала гречку с сосиской лучшим ужином, а сотый раз слушала сказку про Золушку, будто впервые. Она не боялась оставаться дома одна, если отцу нужно было уйти, и по возвращении заботливо спрашивала:
— Устал? Чайник включить? Давай носки в ванну отнесу.
Вторую маму девочка потеряла, но ни разу не задала ни одного из тех детских вопросов: «Когда мама вернётся?» или «Почему мы живём вдвоём?».
Им было хорошо даже в этом «сиротливом» уединении: они по‑прежнему понимали друг друга с полуслова и полувзгляда. Иногда по вечерам к ним заглядывали Гриша с Олей с тортом или пирожными, и тогда за шумным чаепитием их четвёрка вспоминала Настю — светло и больно одновременно, каждому её невыносимо не хватало.
Иногда Вячеславу мучительно хотелось уехать подальше из города, где всё напоминало о прежнем счастье, но тут были могила жены и постаревшие родители, да и откуда взять новую, уже сложившуюся команду спортсменов — желание упиралось в реальность.
Годовщину смерти Анастасии Николаевны решили отметить в кафе: бывшие коллеги сами всё организовали и просто привезли Вячеслава, Алёну и родителей «на готовое».
Гриша с Ольгой к тому времени успели расписаться, решив не затягивать с официальностью, и уже ждали пополнения в семье, недавно переехав в новую квартиру на деньги от продажи своих «холостяцких берлог». За поминальным столом о Насте сказали много тёплых слов, и расходиться никому не хотелось — казалось, что, раз они всё ещё вместе, её присутствие тоже не до конца ушло.
В этот раз даже родители Славы горячо попросили забрать Алёнку к себе на пару дней: искренне соскучились по внучке. Проводив последних гостей, пришедших помянуть Настю, Вячеслав пошёл домой через тот самый парк, где они когда‑то познакомились. Та же лавочка в тени постаревшего каштана, те же аллеи, кусты и цветы, за которыми прятались от любопытных взглядов влюблённые пары.
В дальнем конце дорожки шумела компания из троих парней. Они плотным кольцом обступили девушку, не давая сделать и шага. На миг у Вячеслава потемнело в глазах: их «жертва» была живой копией его Настёныша в юности — тонкая, как тростинка, с копной волос. Девчонка беспомощно стояла между широкоплечих, прижимая к себе изящную сумочку, а ребята всё сильнее сжимали круг, хищно ухмыляясь.
Слава прибавил шаг:
— Эй, парни, вам не кажется, что дама не горит желанием с вами общаться?
Один из них лениво прищурился:
— Мужчина, идите своей дорогой. Мы тут со своей подругой сами разберёмся, без посторонних.
По спине Вячеслава прошёл ледяной озноб ярости. Сейчас было важно только одно — вытащить эту девчонку из‑под их давления, не дать над ней глумиться, даже если они все давно знакомы и реально ей пока ничего не угрожает.
— Смотрю, дядя тугой, — протянул другой. — Говорим же: иди дальше, случайный прохожий. Мы тут свои, а ты — лишний.
Слава встретился взглядом с девушкой: в зелёных глазах плескалось чистое отчаяние. Она молчала, но взгляд умолял о помощи, и он не мог ошибиться — ей было по‑настоящему страшно.
— Девушка уйдёт со мной, — твёрдо сказал он. — Или вы очень пожалеете, что наши дороги пересеклись.
— Вы только гляньте на этого смешного героя, — фыркнул один.
Один из троицы, тот, что понаглее, вышел вперёд и стал наступать на Славу:
— Приказы с первого раза не понимает. Борзый попался.
Он сунул руку в карман и достал небольшой нож:
— Как тебе такой аргумент, благородный рыцарь? Хочешь, пощекочу тебе горло или проверим, любит ли такие игры наша красотка?
Слава, привыкший заглядывать к коллегам, арендующим зал в их спортшколе под восточные единоборства, нападок пацанов не боялся. Ему было страшно только за «копию» Насти времён их первых свиданий.
Парни дружно бросили свою жертву, но та, вместо того чтобы убежать, застыла, как вкопанная. Троица начала расходиться полукругом, заходя к нему с разных сторон, и это лишь подстегнуло Вячеслава. В тот вечер он выпил всего пару рюмок водки; остальное сделала ненависть к подонкам, уверенным, что в этом парке им всё позволено.
Он был старше их лет на десять, не больше — почти одно поколение, — но в их глазах читались жестокость и жажда беспредела, не укладывающиеся ни в какие рамки его понимания приличий. Схватка началась резко и жёстко: парень с ножом почти сразу полоснул его по плечу, словно дразня и провоцируя на ответ. Самый крепкий из троицы, ухмыляясь, смотрел Вячеславу прямо в глаза, пытаясь сломить его морально ещё до серьёзного удара.
Девчонка так и стояла в стороне, рот приоткрыт — то ли от ужаса, то ли от оцепенения.
— Ну‑ка, брысь отсюда! — крикнул ей Слава. — Чтобы через секунду тебя здесь не было!
Но барышня отступать не собиралась: она энергично покачала головой.
— Я вас одного с ними не оставлю. Они давно меня преследуют. Сегодня просто поймали одну, без друзей, да ещё и поздно вечером. Мы все учимся в одном универе. Мальчики из «золотой молодёжи», а я детдомовская — для них как красная тряпка. Всё лезут узнать, как это — жить в детдоме, в стае. У нас своих не бросают. Я буду рядом.
Слава на секунду отвлёкся на её монолог — и пропустил пару жёстких ударов в рёбра: внутри что‑то хрустнуло.
«Перелом, не иначе», — с холодной досадой подумал он.
В это время парень с ножом резко сменил цель: подскочил к девушке сзади и прижал лезвие к щеке.
— Значит, не привыкла своих бросать, кошечка? А если я сейчас тебе горлышко пощекочу?
К удивлению всех, девчонка не рухнула в обморок, а резко обернулась — по щеке тут же потянулась тонкая струйка крови — и выкрикнула:
— Как же вы мне в универе уже надоели, гадёныши! Вы ж без своих папочек и мамочек — ноль без палочки! Убери у тебя тачку, побрякушки и карту — что ты сам можешь? Что ты знаешь о том, как это — выживать в стае таких же подростков, как ты, только без денег?
Такого отпора от «хорошенькой студентки» не ожидал никто. Парни окончательно взбесились, лица почернели от ярости. Нож от её горла убрали, и его владелец вернулся в общую «стену»: теперь они тесным кольцом окружали Вячеслава.
Он потом так и не смог подробно восстановить, как это произошло. Помнит только, как со всей силы толкнул самого наглого в грудь. Тот оторвался ногами от земли, сделал нелепый «кульбит» и рухнул затылком о каменный бордюр вдоль аллеи. Под головой мгновенно расползлось тёмно‑рубиновое пятно.
Слава, десятки раз водивший своих пацанов из секции в медпункт, сразу понял, что дело плохо: привычным движением нашёл пальцами шею парня в поисках пульса — там, где всегда бьётся живая жилка. Пульса не было.
Дальше всё плыло в тумане. Первой очнулась девушка:
— Скорую, полицию — быстро! Никому не расходиться!
Парни заметались, выдёргивая телефоны, кто‑то названивал службам, кто‑то родителям и «важным знакомым». Слава сел на бордюр рядом с неподвижным телом и лихорадочно подумал: «Алёнка у родителей. Меня сейчас заберут. Что будет с девочкой?» Он поманил к себе студентку:
— Как тебя зовут? Нужна твоя помощь.
— Вера. Говорите, что делать.
— Я Вячеслав. Вот адрес, ключи от квартиры и телефон моих друзей, Григория и Ольги. Моя пятилетняя дочка сейчас у родителей. Забери её и отвези к ним, они о ней позаботятся.
Когда подъехали полиция, «скорая» и ещё целая свита каких‑то важных людей, Вячеслав был странно спокоен. «От тюрьмы да от сумы не зарекайся», — всплыла народная мудрость. Похоже, пришла его очередь узнать, что такое казённый дом и жизнь «за решёткой»: начальственные лица уже вовсю командовали и полицейским, и охраной.
Ему, возможно, ещё повезло, что его сразу усадили в машину — подальше от разъярённых голосов и взглядов.
Иначе свора, окружавшая высокопоставленного отца погибшего парня, разорвала бы Славу на месте. Рядом с ним всё это время крутилась Вера, та самая девушка, которую он только что вытащил из рук безнаказанных подонков; она даже показала медикам порез на шее, чтобы получить официальный документ о побоях, и без умолку что‑то объясняла следователю.
Всю компанию доставили в отделение вместе. У Вячеслава сразу изъяли документы и телефон; пока с ним разбирались, Вера юркнула в сторону, успела сделать несколько звонков и, поймав его взгляд, показала большой палец: механизм заботы об Алёнке запущен. На суде она развернула всё так, что обеспеченные родственники «золотых мальчиков» не могли ничего противопоставить: нашла свидетелей, которые подтвердили, что троица давно её преследует и унижает, а сама Вера в группе пользуется уважением, в отличие от этих сокурсников.
Было ясно: Вячеслав не хотел убивать парня, едва начавшего жить, — слишком жестокий бумеранг даже для наглого юнца; просто всё сложилось роковым образом. В итоге суд дал ему пять лет колонии общего режима за превышение пределов самообороны, хотя обвинение требовало восемь и упрямо пыталось «утяжелить» статью. Активность Веры заметно помогла судье остановиться на более мягком варианте.
Слава так и не узнал всех подробностей, но Грише и Ольге удалось договориться с органами опеки, и Алёнку на время его заключения официально передали им.
Пока шло следствие, в их семье родился Венька; связи «скорой» в городе тоже сыграли роль — ведь они спасали детей не только обычных людей, но и детей важных чиновников.
На первом свидании Ольга постаралась его успокоить:
— Не переживай, Алёнке у нас будет хорошо. Вы с Настей нам не чужие. Я буду писать тебе о ней регулярно, а как только разрешат — приедем с Гришей на свидание. Тут одна область до другой — не расстояние. И, кстати, что нам делать с твоим «хвостиком»?
Вера чуть ли не каждый день навещает Алёнку, таскает ей игрушки и сладости, просит забрать из садика, сводить в кино на мультики.
— Не думал, что эта девчонка окажется таким преданным другом, — признался Слава. — Познакомились мы с ней, мягко говоря, не при самых радужных обстоятельствах. Но она так рьяно защищала меня на следствии, так жёстко выступала в суде, что я до сих пор не верю, как такая «малявка» держится в экстремальных условиях.
— Господи, Слав, какой же ты наивный, — усмехнулась Оля. — Да она в тебя с первого взгляда влюбилась. Рыцарь‑защитник, да ещё и вид у тебя соответствующий. И насчёт «малявки» ты промахнулся: после юрфака техникума она в универ пошла, ей уже двадцать три. У вас девять лет разницы, не больше. Просто рост маленький и фигурка хрупкая. А характер — что надо. Приглядись к ней. Настю не вернуть, но у вас с Алёнкой ещё может быть много хорошего. Вы оба этого достойны.
Конвоир, ведущий заключённого обратно в камеру после свидания, так и не понял, отчего этот крепкий мужик всю дорогу улыбается.
Трудно было догадаться, что Вячеслав впервые за долгое время думал не только о потере, но и о том, что, возможно, и его ещё может ждать счастье — если эта бойкая зеленоглазая девчонка дождётся его из колонии.
Любовь бывает разной: кто‑то разменивает чувства на «медные пятаки», а кто‑то остаётся единственным выбором на годы — без страха и упрёка; каждому своё.
Новую историю читайте в Телеграмм-канале: