«Газель» с бригадой медиков затормозила у нужного дома. Анастасия Николаевна ловко схватила чемоданчик и быстрым шагом направилась к калитке; задержавшаяся на пару секунд Ольга уже через мгновение стояла за её спиной, как всегда прикрывая тылы.
На деревянной калитке тускло поблёскивал старенький медный звонок. «Раритет, поди давно не работает», — успела подумать Настя, но звонок не подвёл: разнёс по сонной предрассветной улице заливистый трелью сигнал. За забором послышались уверенные шаги, и калитка распахнулась.
Немая сцена.
Перед Анастасией Николаевной стоял её муж Вячеслав, который, как она точно знала, утром уехал в командировку. Увидев жену, он сипловато произнёс:
— Проходите, пожалуйста. Девочка в доме, в дальней комнате.
Настя с Ольгой рванули к крыльцу. В голове у старшего врача стучало только одно: «Потом разберусь. Сейчас — только ребёнок. Только её дыхание. Но что всё это значит? Почему здесь Славка? Как он связан с этой малышкой?»
В предбаннике сперло дыхание стойким запахом пыли и старых половиков, сваленных у входа в кучу. В глаза бросалась общая запущенность, будто дом давно жил сам по себе. В следующей комнате тянуло вчерашним борщом, уже не раз подогретым.
Маленькая девочка лежала ещё дальше, на узком диванчике. Над ней металась женщина экзотической внешности: дреды из спутанных волос цвета ядовитой фуксии, плотно обведённые чёрным глаза, джинсы с огромными прорехами на коленях и бесформенная футболка с неясным рисунком. Настя на секунду растерялась, но куда сильнее её резанула мысль: «Слава. Что здесь делает мой Слава? Любитель идеальной чистоты и классики в одежде. Он ведь по определению не должен быть в таком месте. Но он стоит рядом и смотрит на меня глазами побитой собаки».
Ольга, почувствовав всю абсурдность момента, резко взяла тон:
— Всем отойти! Дайте врачу осмотреть ребёнка. А вы, мамочка, быстро расскажите, что произошло.
Кроха на подушке была так похожа на Вячеслава, что у Насти на миг буквально остановилось сердце, пропустив пару ударов. По клинике было ясно: ангионевротический отёк гортани, дыхание с трудом, по лицу — свежие следы крапивницы. Девочка тянулась рукой к зудящим пятнам, пытаясь их расчесать.
К удивлению Насти, отвечать за всех начал Слава — и это прозвучало для неё как ведро ледяной воды.
— Мы с дочкой сегодня были в цирке, — выговорил он. — Там идёт программа с маленькими артистами — пони. Наша девочка лошадьми бредит. Во втором отделении, как только начался номер с пони, Алёна закашляла, а потом у неё на глазах стало опухать лицо. Я сразу понял, что дело серьёзное. Мы прошли в медпункт при цирке, ей дали какой‑то антигистаминный препарат. Отёк быстро спал, мы поехали домой.
Дома сначала всё было спокойно, а потом Алёнка стала сипеть. Я увидел у неё в руках опилки с манежа. Оказалось, что в антракте, когда пони катала её по кругу, она набрала горсть этих деревянных стружек и всё время нюхала — «чтобы помнить, какая красивая была её лошадка». Думаю, это сильнейшая аллергическая реакция.
Настя слушала его монолог и не верила своим ушам.
«Мы с дочкой пошли домой».
- О ком, Слава, ты сейчас говоришь? Как такое вообще возможно?
В какой‑то момент перед глазами у неё поплыли радужные круги. Она поймала взгляд Ольги — и та сразу поняла: врачу плохо, их Анастасия Николаевна вот‑вот рухнет в обморок посреди этой душной крошечной комнаты.
Ольга, конечно, знала мужа своего шефа и без труда догадалась, что врач не имела ни малейшего представления о существовании ребёнка на стороне.
Решительным движением Ольга усадила Анастасию Николаевну на стул, взмахнула у неё перед лицом ваткой с нашатырём и коротко бросила:
— Подозрение на отёк Квинке. До больницы довезём?
Врач обречённо кивнула:
— Состояние тяжёлое. Как бы не начался спазм бронхов. Оля, готовь адреналин и преднизолон, они подарят нам время.
После уколов лицо Алёны стало понемногу возвращаться к нормальному цвету.
— Мужчина, не стойте столбом, — отрезала Ольга. — Выйдите к машине, скажите водителю, чтобы дал носилки. Будем транспортировать девочку в стационар. Надо постараться обойтись без интубации, не хотелось бы такой крошке вводить трубку в трахею.
Анастасия Николаевна действовала, как автомат. Очнулась уже в пути, когда они со Славой сидели по обе стороны от девочки в машине. Дыхание Алёны оставалось прерывистым, но заметно выровнялось, а Вячеслав не отрывал от ребёнка полных боли глаз.
Насте вспомнилось прошлое. После их первого свидания — того самого, когда она блестяще сдала экзамен по латыни, — отношения закрутились стремительно: уже через неделю они не представляли и дня друг без друга. Им безоговорочно понравились родители с обеих сторон, после её четвёртого курса они поженились и перебрались в квартиру Славиной бабушки.
Бойкая старушка с радостью уехала к младшей сестре в деревню и с головой ушла в разведение цветов, а обратно в город её уже «и калачом не выманишь». Настя и Слава жили душа в душу: ни ссор, ни бесконечных выяснений — во всём полное единодушие.
Крепыш Вячеслав тренировал детей по плаванию, Настёныш заканчивала мединститут и собиралась в ординатуру.
Вот только с выбором специализации она никак не могла определиться и шутила:
— Вижу себя и офтальмологом в белом накрахмаленном халате, и лор‑врачом в кабинете с кучей блестящих железяк.
Выбор за неё сделала судьба.
Сразу после защиты диплома, словно по невидимой команде «теперь можно», Настя забеременела. Через девять месяцев на свет появился ещё один крепыш — сын Антон, их Тошка, их любовь и отрада.
Медицину Настя тогда немного отодвинула на второй план, стремясь проводить с малышом как можно больше времени, будто предчувствуя, что это безоблачное счастье долго не продлится. Беда постучала в их благополучный дом, когда Антону было три года.
Наставник Анастасии, который всегда говорил, что у неё золотые руки, однажды заметил, что ещё чуть-чуть — и ни одно лечебное учреждение не возьмёт её к себе: профессия не любит тех, кто надолго выпадает и не держит руку на пульсе.
Узнав о беременности, Настя резко скорректировала планы по выбору специальности: в будущих пациентах она видела самых маленьких — новорождённых и грудничков — и решила стать неонатологом. Скрупулёзно изучала патологии у новорождённых, пропадала в отделении детской реанимации, но после рождения Антошки её пыл поутих — сын занял все мысли и время.
Чтобы вернуться в выбранную сферу, Насте пришлось практически заново вливаться в работу отделения, где для неё нашлось место начинающего врача‑педиатра. А тем временем здоровяк Антоша отправился в детский сад.
Слава продолжал тренировать своих подопечных в спортивной секции, и в их семье всё шло по намеченному пути. Спустя пару месяцев воспитательница Тошки в детском саду попросила Анастасию зайти к ней в методический кабинет и, прежде чем высказать свои опасения, поинтересовалась:
— Вы в последнее время ничего странного в сыне не замечали?
Настя удивлённо вскинула брови:
— Мы с мужем много работаем, Антошку чаще всего видим уже вечером, но он, вроде, бодрый и здоровый. Что вас насторожило?
— Мы готовились к утреннику, разучивали с детьми народные танцы, — начала воспитательница. — Антон, сделав с партнёршей круг по комнате, вдруг побелел и сам сел на стул. Сначала я не придала этому значения, но он стал останавливаться всё чаще. Мне показалось, что в такие моменты губы у него делаются синеватыми. Вчера у нас был профилактический осмотр участкового педиатра, и она посоветовала показать мальчика детскому кардиологу.
— Я ведь сама врач, педиатр, — растерянно ответила Настя. — Неужели могла что‑то проглядеть в собственном сыне?.. — а про себя добавила: «Могла».
На следующий день она повела Антошу в родное отделение. Вердикт врачей ошеломил:
— У вашего сына редкая форма порока сердца, обычно проявляющаяся к трём–четырём годам. Нужна срочная операция, иначе он не проживёт и полугода, состояние будет ухудшаться с каждым днём. Здесь такую операцию не выполняют. Опыт есть в Москве, а также у кардиохирургов Германии, Швейцарии, Израиля.
Домой они с Антоном шли медленно, и Насте всё время мерещилось, что сердце сына вот‑вот не выдержит. Слава примчался из школы, едва она успела позвонить, а сама Настя лихорадочно перелистывала учебники и статьи: по всем данным шансы на благополучный исход и на трагедию были примерно пятьдесят на пятьдесят.
Стоимость операции в Москве оказалась запредельной, и время летело. Даже продажа с разрешения бабушки её старой квартиры и переезд в однокомнатную на окраине не помогли собрать нужную сумму. Когда дело казалось уже безнадёжным, подключился благотворительный фонд: оплатили лечение, назначили дату операции, купили билеты.
Антон умер на операционном столе. Халатности не было, врачебной ошибки — тоже: просто слишком тяжёлый диагноз. Как педиатр, Анастасия всё это понимала, но её собственное сердце застыло в тот миг, когда хирург вышел из операционной и молча развёл руками — они со Славой поняли всё без слов. Ни крика, ни рыданий, только судорожные объятия, в которых они стояли, кажется, бесконечно долго.
Домой вернулись опустошёнными. Настя твердило одно и то же:
— Виновато время. Мы его потеряли, пока собирали деньги. Приехали бы раньше — всё могло бы сложиться иначе.
Потом она записалась на курсы переподготовки для педиатров скорой помощи.
Для неё стало делом жизни успеть спасти хотя бы чужого ребёнка. Тогда она впервые сказала мужу свою фразу‑девиз:
«Мы всегда за всё в ответе. Просто многие проживают жизнь, так этого и не поняв».
Через два года после смерти Антона Вячеслав осторожно заговорил о втором ребёнке. Настя и сама не могла толком объяснить, почему внутри всё сжималось: она больше не хотела рожать, не хотела снова становиться матерью. Все силы, знания и опыт она решила отдавать детям, попавшим в беду, но не своим. Слава смирился, тему больше не поднимал, не намекал — просто был рядом, родной до боли.
А сейчас они сидели по обе стороны от его дочери, рождённой от чужой, непонятной девицы, которую Анастасия даже мысленно отказывалась называть матерью. В голове, как навязчивая пластинка, вертелось одно: что общего у её мужа и этого «чуда в перьях»?
В тот далёкий июньский день, когда Слава брёл по аллее парка, ему бы и в голову не пришло, что на одной из лавочек его ждёт судьба — девушка с роскошными серо‑зелёными глазами.
Для него не существовало никого красивее: она одновременно водила шариковой ручкой по губам, накручивала на палец густую прядь, морщила носик, жевала бутерброд с колбасой, запивая напитком из пластиковой бутылки, и перелистывала страницы конспекта — и ничуть в этом не путалась.
Слава замер на полушаге и, как бы банально это ни звучало, влюбился с первого взгляда: ноги сами донесли его до скамейки. Он смутился и ляпнул первое, что пришло в голову, а она, за словом в карман не лезущая, сама предложила познакомиться — и не отказалась прийти с ним на следующий день в кафе.
У любой семейной истории есть два главных героя. Запиши чьи‑то руки воспоминания Вячеслава и Анастасии, получились бы две похожие повести: поняли, что любят и хотят быть вместе, были близки, дружны, понятны друг другу, потом вместе растили Антона — всё поровну, всё общее. Вместе встретили беду, которой трудно найти равную: сын ушёл, они остались, нарушив естественный порядок, когда родители переживают ребёнка.
Вячеслав отчаянно мечтал о ещё одном малыше, но Настя закрыла тему, возможно, навсегда.
В спортивной школе он с головой ушёл в работу: так рьяно готовил воспитанников, что двое сначала взяли серебро и золото на городских соревнованиях, потом стали первыми в области, вышли на федеральный уровень; посыпались приглашения на состязания по всей стране, старший тренер заговорил о возможном Кубке.
Настя почти не замечала его бесконечных разъездов и была уверена: приключений на стороне он не ищет. Они по‑прежнему оставались самыми близкими людьми, прошедшими через общее горе, — просто каждый спасался от памяти по‑своему.
продолжение