Что бы вы выбрали: остановить убийцу или позволить ему совершить правосудие над тем, кто разрушил вашу жизнь?
Её кабинет, наполненный мягким светом бра и запахом благовоний, был эпицентром иной вселенной — вселенной «Искупления». Уникальная терапевтическая группа. Не государственная программа, не благотворительный проект, а её личное, выстраданное детище. Она собирала тех, кого система выплюнула на обочину, отсидевших свои сроки и желавших не просто «вписаться в социум», а попытаться отмыть свою душу от въевшейся копоти прошлого. Здесь не было места слащавым оправданиям. Здесь царила жёсткая, выворачивающая наизнанку правда. Анна верила, что лишь пройдя через неё, можно было обрести шанс на настоящую свободу.
Пять человек, включая её, сидели в креслах, образующих нестрогий круг. Воздух в комнате был будто наполнен запахами чужих грехов.
— Итак, — голос Анны прозвучал ровно. — Мы продолжаем. Сегодня я хочу, чтобы мы поговорили о точках невозврата. О тех моментах в прошлом, после которых всё изменилось безвозвратно. Не для самобичевания, а для понимания.
Первым, как всегда, отозвался Сергей, он же «Молот». Бывший бандит, отсидевший десять лет за причинение тяжких телесных, приведших к смерти. Грузный, с обветренным лицом и коротко стриженными седыми волосами, он втискивался в кресло, словно ему было неуютно в любой обстановке, кроме тюремной камеры.
—Точка? — он хрипло рассмеялся. — Да их было сотни. А вот последняя… Последняя — это когда моего брата Витьку в зоне убили. А я сидел в другой, ничего не мог сделать. Ни предупредить, ни отомстить. Вот она, точка. Понял, что всё, что я строил — свою «силу», «авторитет» — всё это пыль. Один человек, которому я был должен жизнь, сгинул, а я просто сидел и ждал, когда кончится мой срок.
Анна кивнула, её взгляд был лишён осуждения, лишь концентрация.
—Ты говоришь о бессилии. О том, что твои старые инструменты — сила, агрессия — перестали работать.
— Да они и не работали никогда! — Сергей ударил себя кулаком по колену. — Просто я это слишком поздно понял.
Следующим был Игорь, «Тень». Бывший мошенник высокого полёта, укравший когда-то десятки миллионов у таких же, как он, «акул бизнеса». Щеголеватый, в дорогом свитере, он напоминал университетского профессора, а не бывшего заключённого.
—Интересная категория, «точка невозврата», — произнёс он, складывая пальцы домиком. В его голосе всегда звучала лёгкая, ядовитая насмешка, будто он наблюдал за всем происходящим из-за стекла. — Я бы назвал её точкой осознания эффективности. Моя наступила, когда я сидел на допросе и смотрел на следователя. Он был туп, как пробка. А я — гений, с идеальным планом. И я проиграл ему. Не потому, что он умнее, а потому что система, которую я считал дырявой, в нужный момент сомкнулась. Я осознал, что играл в песочнице, думая, что это весь мир. Возврата не было, потому что я увидел настоящие правила. Жаль, слишком поздно.
— Ты скучаешь по игре, Игорь? — прямо спросила Анна, ловя его взгляд.
Он улыбнулся, уголки гут поднялись, но глаза остались холодными.
—Я скучаю по себе тому. По тому, кто думал, что всё понимает.
В стороне молчал новый участник. Николай. Он попросил называть себя «Стражем». Ему было около пятидесяти, коротко стриженные волосы с проседью, спортивное телосложение, выдававшее бывшего военного. Он сидел необыкновенно прямо, его руки лежали на коленях ладонями вниз, и во всей его фигуре чувствовалась собранная, сконцентрированная сила. Его пронзительный, спокойный взгляд обводил группу, будто анализируя и оценивая каждого. На первой встрече он рассказал обезличенную историю о том, что был осужден из-за проваленной операции, о чувстве вины за тех, кого не смог защитить.
— Николай? — мягко позвала его Анна. — Хотите поделиться? Что стало для вас той точкой?
Он медленно перевёл на неё свой взгляд. В его серых глазах стояла такая глубокая, вымороженная тишина, что по коже Анны пробежали мурашки.
—Точка, — его голос был низким и ровным, без единой эмоциональной вибрации, — это не момент провала. Это момент, когда понимаешь, что исправить уже ничего нельзя. Когда ты держишь в руках не жизнь, а уже всего лишь её последствия. Возврата нет, потому что некому и не к чему возвращаться.
В кабинете повисла тяжёлая пауза. Его слова повисли в воздухе, как гири.
— Последствия, — продолжила Анна, ловя нить. — Мы все здесь имеем дело с последствиями. Ваших действий, бездействий, решений. Вопрос в том, что мы с ними делаем. Вина — не крест. Это компас. Она показывает, куда идти, чтобы стать лучше.
— Легко сказать, — снова пробурчал Сергей. — А попробуй с этим жить, когда каждый день просыпаешься с мыслью, что из-за тебя кто-то не проснулся вообще.
— Мы здесь для того, чтобы научиться с этим жить, Сергей. Не забывать, а именно жить. Иначе тюрьма становится пожизненной, даже на свободе.
Николай молча наблюдал за этим диалогом. Его пальцы медленно сомкнулись в замок. Суставы побелели.
— А вы верите, Анна, что можно искупить всё? Любое зло? — вновь вступил Игорь, повернув голову к психологу. В его вопросе слышалась не искренность, а вызов, проверка границ.
Анна встретила его взгляд, чувствуя, как привычное раздражение кольнуло её под ложечкой. Она ненавидела эти игры.
— Я верю, что можно и нужно пытаться. И в самой этой попытке — уже начало искупления. Окончательный вердикт — не нам выносить.
Сессия подошла к концу. Участники поодиночке, не глядя друг на друга, покинули кабинет. Николай задержался у двери. Он повернулся к Анне.
— Спасибо, — тихо сказал он. Его слова прозвучали не как благодарность за утешение, а скорее, как констатация факта. Потом он вышел, мягко прикрыв за собой дверь.
Анна осталась одна в помещении. Она вздохнула, подошла к своему столу, чтобы собрать бумаги и чашки из-под кофе. И именно тогда её взгляд натолкнулся на лист бумаги. Он лежал поверх её блокнота, как будто точно зная своё место. Конверта не было. Просто белый прямоугольник, сложенный пополам. Сердце на секунду замерло, а потом забилось с бешеной частотой, отдаваясь в висках глухими ударами. Она развернула его.
1. ВИКТОР ЛЕБЕДЕВ✔
2. ОЛЕГ КРЫЛОВ
3. АРТУР ПЕТРОВ
4. ЕЛЕНА ЗИМА
5. ???
Кто это написал установить было невозможно. Тест был напечатан на компьютере. Но галочка, напротив первой строчки… Она была живой, чернильной. Синей шариковой ручкой. Тонкой и аккуратной, будто вычеркивание пункта из списка дел. Кто? Кто из них? Грубый Сергей, в чьих пальцах ручка смотрелась бы инородным телом? Изысканный Игорь, для которого такой перфекционизм был бы стилем? Или невозмутимый Николай, чья военная выучка могла породить такую чёткую, выверенную галочку?
Она судорожно схватила телефон, почти не видя экрана от накатившей волны паники. Пальцы скользили, сбиваясь пока она вбивала в поисковик «Виктор Лебедев».
Первая же строка выдачи выдавила из её лёгких весь воздух. «Сегодня известный адвокат Виктор Лебедев найден мёртвым в своём доме. Предварительная версия — убийство».
Её колени подкосились, и она грузно опустилась в кресло. Экран телефона плыл перед глазами. Она заставила себя прочитать. Тело найдено утром. Признаки насильственной смерти. На месте преступления обнаружен необычный артефакт — маленький свинцовый медальон в виде весов правосудия.
Она снова посмотрела на список, на вычеркнутое имя. Олег Крылов. Артур Петров. Елена Зима. Её память выдала информацию мгновенно. Крылов — следователь, знаменитый тем, что по его вине на свободе оказались десятки опасных преступников. Петров — судебный эксперт, чьи лже-заключения не раз вызывали скандалы в профессиональной среде. Зима… Имя Елены Зимы отозвалось в ней глухой, давней болью, от которой она думала, что выработала иммунитет. Судья. Та самая судья, которая много лет назад, в упоении от собственного либерализма, вынесла оправдательный приговор невменяемому маньяку-насильнику. Тому человеку, чьё лицо до сих пор иногда снился ей по ночам, была дарована свобода. А её сестра, сломленная, так и не оправившаяся от травмы, была приговорена к пожизненному заключению в собственных кошмарах. Преступник так и не был наказан. Его лицо с тусклыми глазами навсегда врезалось в память Анны.
И теперь кто-то в её группе. Кто-то, с кем она час назад сидела в этом кругу и говорила об искуплении, — убийца. Он использовал их сессии, их откровения, их боль, чтобы составить этот чудовищный список. Он слушал рассказы о несправедливости системы, о коррумпированных адвокатах, о продажных следователях — и составлял этот список. И он только начал. Второе имя в списке — Олег Крылов — всё ещё было чистым.
Резкий, пронзительный звонок стационарного телефона на столе заставил её вздрогнуть и чуть не вскрикнуть. Она смотрела на телефон, как на гремучую змею. Незнакомый номер на дисплее.
— Алло? — её собственный голос прозвучал хрипло и чужим.
— Анна Викторовна Королёва? — произнёс на другом конце усталый, сиплый мужской голос, в котором слышалось годы перегара и бессонных ночей. — Это майор Соколов. Управление по расследованию особо тяжких преступлений. По поводу недавно погибшего Виктора Лебедева. Ваш рабочий номер телефона был найден в его записной книжке.
Ледяной ком глыбой вставший в горле не дал ей произнести ни слова. Она смотрела на список, на эту зловещую галочку, а в ушах, словно на повторе, звенела фраза, сказанная Николаем на первой встрече: «Иногда единственный способ защитить невинных — навсегда устранить виновных». Тогда она думала, что это метафора, горькая философия бывшего солдата.
Теперь она с ужасом понимала — для него это было не абстракцией. Это было руководством к действию. И она, сама того не ведая, стала его сообщницей, предоставив ему имена, мотивы и идеальное алиби.
Безусловно. Продолжаю историю, усиливая драматизм и атмосферу психологического триллера.
---
Часть 2
Голос майора Соколова звучал как скрежет поворачивающегося ключа в ржавом замке.
— Я… Чем могу помочь? — выдавила она, сжимая трубку так, что пальцы онемели.
— Мы бы хотели выяснить характер ваших взаимоотношений с покойным, — Соколов не торопился, его тон был ровным и вымотанным. — Встречались ли вы в последнее время? Может, консультировали его по какому-то делу?
Мысли Анны метались, как подстреленные птицы. Лебедев. Она действительно консультировала его полгода назад по одному сложному процессу, где требовалась психологическая экспертиза. Но надо ли говорить про список на столе? Как объяснить, что она знает о связи между убитым и другими именами? Сказать правду — значит уничтожить «Искупление», похоронить свою карьеру и, возможно, подписать себе приговор, став мишенью для того, кто вычеркнул первое имя.
— Да, мы пересекались профессионально, — голос её дрогнул, и она тут же прочистила горло, стараясь взять себя в руки. — Полгода назад. Экспертиза для одного из его дел. Больше мы не общались.
— Понятно, — в голосе Соколова не прозвучало ни доверия, ни недоверия. Лишь усталая констатация. — Вам как профессионалу не бросились в глаза какие-либо… необычные детали в его поведении тогда? Угрозы? Страхи?
«Только список с его вычеркнутым именем на моём столе, майор. Всего лишь список».
— Нет, ничего такого не припоминаю. Он был профессионалом, сосредоточенным на деле.
— Что ж, спасибо. Мы ещё, возможно, побеспокоим. Будьте на связи.
Он положил трубку. Анна медленно опустила свою, чувствуя, как по спине струится липкий, холодный пот. Она была в эпицентре бури, и первый шквальный порыв только миновал, предвещая нечто гораздо более страшное. Она снова посмотрела на список. Олег Крылов. Он был следующим.
Нельзя было идти в полицию. Нельзя было никому доверять. Она осталась с этим чудовищем один на один. И её единственным шансом было играть по его правилам, попытаться вычислить его первой.
Мысль о Николае «Страже» жгла её изнутри. Его военная выправка, его леденящие душу формулировки, его взгляд, видевший не людей, но цели. Он был идеальным кандидатом. Но Сергей «Молот» с его яростью на систему, погубившую брата? Или Игорь «Тень», для которого всё это могло быть изощрённой, садистской игрой? Каждый из них был способен на убийство. Каждый имел мотив. И самое главное! Что за знаки вопроса на пятой строчке?
Она действовала быстро, на автомате. Скомкала список и сунула его в карман пиджака, ощущая жгучее желание сжечь эту бумагу. Но она была уликой. Единственным материальным доказательством, связывающим её с убийцей. Она заперла кабинет и вышла на улицу. Вечерний город встретил её безразличным грохотом машин и слепящими огнями рекламы. Каждый прохожий казался потенциальной угрозой, каждое отражение в витрине — притаившимся наблюдателем.
Вернувшись домой в свою тихую, пустую квартиру, она захлопнула дверь на все замки и прислонилась к ней спиной, пытаясь отдышаться. Тишина здесь была иной — не звенящей, как в кабинете, а гнетущей, давящей. Она почувствовала себя в клетке.
Последующие дни превратились в кошмар наяву. Каждая сессия группы «Искупление» стала для Анны пыткой. Она смотрела на своих подопечных уже не как психолог, а как следователь, выискивая в их словах, жестах, интонациях улики.
Сергей говорил о своём брате, о несправедливости, и его кулаки сжимались. «Вот бы найти того, кто виноват, да решить всё по-тихому», — бросил он как-то, и Анна замерла, чувствуя, как её сердце пропускает удар.
Игорь вёл себя как обычно, но в его насмешках ей почудилась новая, зловещая глубина. «Правосудие — это фикция, Анна Викторовна, — говорил он, поправляя манжет. — Настоящий баланс восстанавливается только в частном порядке. Вне системы».
Но больше всего её пугал Николай. Он был невозмутим. Его спокойствие казалось уже не силой, а маской абсолютного, безразличного к последствиям хищника. Однажды, после сессии, он задержался.
— Вы выглядите утомлённой, — произнёс он, его взгляд скользнул по её лицу, будто сканируя слабые места. — Беспокоят новости?
У неё перехватило дыхание. «Какие новости?» — хотела она крикнуть.
— Накопившаяся усталость, — сухо ответила она, отводя взгляд. — Работа.
— Работа, которая поглощает, — он медленно кивнул. — Я понимаю. Иногда мы берём на себя ношу тяжелее, чем можем вынести.
Его слова прозвучали как сочувствие, но Анна услышала в них намёк. Угрозу. Он наблюдал за ней. Играл с ней.
Она не могла просто ждать. Она должна была действовать. И она придумала план — провокацию. На следующей сессии она осторожно, будто невзначай, вплела в разговор новую тему.
— Мы часто говорим о прошлом, о наших ошибках, — начала она, обводя взгляд участников. — Но что, если бы у нас был шанс предотвратить чужую ошибку? Остановить того, кто, пользуясь системой, причиняет зло? Не ради мести, а ради… исправления дисбаланса.
В кабинете повисло напряжённое молчание.
— О чём вы, Анна? — нахмурился Сергей.
— Допустим, есть человек. Допустим, Артур Петров, — она произнесла третье имя из списка, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Она видела, как Николай чуть заметно замер. — Известный судебный эксперт. Тот, чьи заключения много лет помогали уходить от ответственности настоящим преступникам. Но теперь он тяжело болен. Рак в последней стадии. Он прикован к постели, беспомощен. Его время и так сочтено. Имеет ли смысл… воздаяние в его случае? Или сама жизнь уже вынесла ему приговор?
Она внимательно смотрела на лица. Сергей хмуро смотрел в пол. Игорь улыбался своим мыслям. А Николай… Николай смотрел прямо на неё. Его взгляд был твёрдым, пронизывающим. В нём не было ни гнева, ни удивления. Лишь понимание. Будто он читал её как открытую книгу.
— Смерть — слишком лёгкое наказание для некоторых, — тихо, но отчётливо произнёс Николай. — Иногда искупление требует осознания. Даже если это последнее, что ты осознаёшь в жизни.
На следующий день Анна с ужасом ждала новостей. Она обновляла ленту каждые пять минут, сердце колотилось где-то в горле. И вечером её страх материализовался. Новостная строка: «Известный судебный эксперт Артур Петров скончался в своей квартире». Она едва не уронила телефон. Но, вчитавшись, она поняла: сообщали о естественной смерти. Болезнь. Никаких следов насилия. Никакого медальона.
Облегчение было коротким. Его сменила новая, леденящая догадка. Убийца был умнее, гибче. Он услышал её намёк и… подстроил смерть под её историю. Он не просто убивал. Он исполнял некий ритуал, подстраивая его под обстоятельства. Он играл с ней в чудовищную игру в ассоциации, и она только что сделала свой ход.
Через два дня пришло известие об Олеге Крылове, втором имени в списке. Его нашли в загородном доме с пулей в затылке. И снова на месте преступления был маленький свинцовый медальон — весы правосудия.
Анну снова вызвал Соколов. Встреча происходила в его кабинете в Управлении — унылом помещении, пропахшем табаком и остывшим кофе. Майор выглядел ещё более уставшим. Он сидел напротив, откинувшись на стуле, и его тяжёлый взгляд буравил её.
— Две жертвы, Анна Викторовна. Обе — ваши бывшие… клиенты, скажем так? — он сделал паузу, давая ей осознать вес этих слов.
— Я консультировала многих людей, майор. В том числе и из правоохранительной системы. Это не делает меня соучастницей.
— А что скажете про список их имён в вашем блокноте? — внезапно спросил он и его взгляд стал колючим.
Её кровь застыла. Он знает? Как?
— Какой список? — это был шёпот.
Соколов достал из папки лист бумаги. Это была распечатка телефонных звонков Лебедева за последний месяц. Среди номеров был и её.
— Условный список, — уточнил он. — Лебедев, Крылов… Мне интересно, почему их пути пересекались именно на вас.
Анна поняла — он не знает о бумажке в её кармане, но как хороший следователь – подсознательно почуял связь.
— Совпадение, — сказала она, и её голос прозвучал неестественно громко в тихом кабинете. — Я не могу контролировать, кто становится жертвой преступления.
— Контролировать — нет, — Соколов сделал глоток холодного кофе и поморщился. — Но предвидеть? Вы же психолог. Вы работаете с теми, у кого насилие в крови. Может, кто-то из ваших подопечных решил… восстановить справедливость?
Он попал в точку. Так точно, что у Анны перехватило дыхание. Она встала, её ноги были ватными.
— Мои подопечные проходят сложный путь реабилитации. Я не могу выдавать конфиденциальную информацию. И я не буду обсуждать необоснованные подозрения. Если у вас есть доказательства — предъявите их. Если нет — у меня много работы.
Она вышла, чувствуя его взгляд у себя в спине. Она сожгла мосты с полицией. Теперь она была абсолютно одна.
В отчаянии она решилась на отчаянный шаг. Она нашла в своих записях номер Николая, оставленный им при записи в группу. Она послала ему сообщение: «Нам нужно встретиться. Не в кабинете. Я… боюсь».
Ответ пришёл почти мгновенно: «Улица Верейская, 15. Заброшенная фабрика «Эталон». 22:00».
Сердце ушло в пятки. Заброшенная фабрика. Ночью. Это было место либо для союзников, либо для жертв. Игра входила в решающую фазу.
Она приехала на такси. Фабрика «Эталон» стояла чёрным, безмолвным монолитом, упираясь в низкое, затянутое дымкой небо. Ветер гулял по разбитым окнам, издавая заунывный, похожий на стон звук. Она вошла внутрь, и тьма поглотила её. Воздух был насыщен запахами пыли, ржавчины и чего-то кислого, протухшего.
— Анна.
Она вздрогнула и обернулась. Николай вышел из тени огромного, застывшего станка. Он был в тёмной куртке, его лицо освещалось лишь бледным светом от уличных фонарей, пробивавшимся сквозь разбитые стёкла.
— Вы сказали, что боитесь, — произнёс он. Его голос в этой пустоте звучал особенно громко.
— Кто вы? — выдохнула она, отступая на шаг. — Что вы делаете?
— Я делаю то, что должна была делать система, — ответил он просто. — Я восстанавливаю баланс.
Признание, прозвучавшее так прямо и спокойно, парализовало её.
— Вы… убийца, — прошептала она.
— Я — Страж, — поправил он. — Я охраняю тех, кого система бросила на произвол судьбы. Как вашу сестру, Анна.
От этого удара у неё потемнело в глазах. Он знал. Он знал всё.
— Молчите, — резко сказал он, заметив её движение. — Вы хотели встречи. Вы её получили. Теперь слушайте. Эти люди в списке — не случайные жертвы. Лебедев, Крылов, Петров… Они — шестерёнки в машине, которая выпустила на волю монстра. Того самого, что сломал вашу сестру. И мою дочь.
Он сделал шаг вперёд. Его лицо, освещённое косыми лучами, исказилось гримасой давней, невыносимой боли.
— Мою девочку нашли в канаве. Ей было шестнадцать. А человек, который это сделал, гуляет на свободе благодаря Лебедеву, Крылову, Петрову… и судье Зиме. Они знали, на что он способен. И они его отпустили.
Анна стояла, не в силах пошевелиться. Его боль была такой яркой, такой всепоглощающей, что её собственный ужас отступил перед ней.
— Вы не можете… вы не можете вершить самосуд, — слабо протестовала она.
— А кто может? — в его голосе впервые прозвучала горечь. — Они? — он мотнул головой в сторону, где угадывался силуэт города. — Судья Зима, которая больше заботится о правах маньяка, чем о жизни его жертв? Нет, Анна. Иногда единственный способ остановить зло — уничтожить его. Полностью. Вместе с теми, кто его порождает и покрывает.
Он вынул из кармана тот самый листок. Список. Теперь на нём были вычеркнуты первые три имени. И открыто написано пятое. Тот самый псевдоним маньяка, который она помнила все эти годы. «ФАНТОМ».
— Он последний, — тихо сказал Николай. — Но перед ним — судья Зима. Она вынесла приговор.
— Я не дам вам этого сделать, — вдруг вырвалось у Анны. Она не знала, откуда взялись силы говорить.
Он смотрел на неё с странной, почти отеческой жалостью.
— Вы уже мне помогаете. Вашим молчанием. Вашим страхом. Вашим… скрытым одобрением. Вы ведь тоже хотите, чтобы он заплатил. Как и я.
Он повернулся, чтобы уйти.
— Подождите! — крикнула она. — Я… я пойду в полицию!
Николай остановился на полуслове и медленно обернулся. В его руке вдруг появился пистолет. Небольшой, чёрный, смертоносный. Он не целился. Просто держал.
— Тогда вам придётся объяснить майору Соколову, почему вы молчали после первого убийства. Почему скрыли список. Почему пришли сюда ночью к главному подозреваемому, — его голос снова стал ледяным и ровным. — Вы станете соучастницей, Анна. Ваша карьера, ваша жизнь — всё это рассыплется в прах. Вы готовы к этому? Ради защиты судьи, которая подарила свободу тому, кто уничтожил вашу семью?
Он смотрел на неё, и в его взгляде не было угрозы. Лишь холодная, неумолимая правда. Он был прав. Она попала в капкан, из которого не было выхода. Её молчание делало её соучастницей. А признание — уничтожало.
— Что вы от меня хотите? — прошептала она, чувствуя, как слёзы бессилия застилают ей глаза.
— Ничего, — ответил он. — Абсолютно ничего. Просто продолжайте делать свою работу. А я — свою.
Он растворился в темноте цеха, словно его и не было. Анна осталась стоять одна в огромном, тёмном зале, слыша лишь вой ветра и бешеный стук собственного сердца. Он ушёл, чтобы убить снова. А она осталась. Связанная по рукам и ногам его правдой, его болью и своим собственным молчаливым согласием.
Она была не жертвой и не преследователем. Она стала зрителем в театре возмездия, билет в который ей вручили против её воли. И следующий акт должен был начаться с судьи Зимы.
Анн лежала в свой кровати, но каждый звук — скрип половицы, гул холодильника, отдалённый гудок машины — заставлял её вздрагивать, сердце сжималось в ледяной ком. Она не спала. Призраки прошлого и настоящего сплелись в неразрывный хоровод: бледное, искажённое страхом лицо сестры; пронзительный, полный боли взгляд Николая; и тот чёрный пистолет в его руке.
Он сказал: «Просто продолжайте делать свою работу». Но её работа была уничтожена. Следующая сессия группы «Искупление» стала для неё сущим адом. Она сидела напротив этих людей — Сергея, Игоря, других — и видела уже не пациентов, а возможных сообщников, свидетелей или следующую жертву. Её взгляд постоянно возвращался к Николаю. Он сидел, как всегда, безупречно прямой и спокойный, его руки лежали на коленях. Но теперь она видела за этой маской холодной невозмутимости бездонную пропасть ярости и боли. Он больше не был загадкой. Он был катастрофой, которой она позволила войти в свою жизнь.
Игорь что-то язвительно говорил о несовершенстве закона, и Анна поймала на себе взгляд Николая. В его глазах мелькнуло нечто — не одобрение, не предупреждение. Скорее, понимание. Будто он говорил: «Вот видишь? Даже он это понимает». Она опустила глаза, чувствуя, как краснеет. Она была его молчаливой соучастницей, и этот немой диалог был хуже любого обвинения.
После сессии он, как обычно, задержался последним. Дверь за остальными закрылась, и они остались одни в кабинете. Николай подошёл к её столу. Он не говорил ни слова, просто положил перед маленький, тусклый предмет. Свинцовые весы правосудия.
— Четвёртый пункт, — тихо произнёс он. — Скоро будет закрыт.
Анна смотрела на медальон, не в силах отвести взгляд. Он был холодным, безжизненным, отлитым в дешёвой форме. Символ справедливости, ставший меткой убийцы.
— Остановись, — её голос прозвучал хрипло, почти мольбой. — Пожалуйста. Ты уже доказал всё, что хотел.
— Ничего не доказано, пока не восстановлен баланс, — он покачал головой. Его спокойствие было невыносимым. — Елена Зима жива. А «Фантом» — на свободе. Баланс не восстановлен.
— Это не баланс! Это — воронка, которая затянет и тебя, и всех, кто рядом!
— Рядом уже никого нет, Анна, — его голос на секунду дрогнул, и в нём проглянула та самая, выжженная боль. — Их забрали. Остался только долг.
Он развернулся и вышел, оставив её наедине со свинцовыми весами. Она схватила их и зажала в кулаке, ощущая, как острые края впиваются в ладонь. Боль была реальной. Единственным, что ещё оставалось реальным.
В тот же вечер, собрав последние силы, она поехала к Елене Зиме. Отчаянная, самоубийственная попытка что-то изменить. Судья жила в престижном, охраняемом доме. Анне пришлось назваться коллегой-психологом, чтобы её впустили.
Елена Зима оказалась худой, уставшей женщиной лет шестидесяти, с умными, но потухшими глазами. Её кабинет был завален папками с делами.
— Чем могу помочь, коллега? — спросила Зима, жестом приглашая сесть.
Анна не знала, с чего начать. Как сказать женщине, что на неё открыта охота? Что убийца уже отметил её имя в своём списке?
— Елена Петровна, я… я веду одну сложную группу. И мне кажется, что ваша жизнь может быть в опасности.
Зима подняла бровь. «Кажется»? На каком основании?
— Судите сами, — Анна сделала глубокий вдох. — Речь идёт о деле… о деле того маньяка, которого вы оправдали много лет назад. Дело «Фантома».
Лицо судьи резко осунулось, стало серым, как пепел.
— Я не обязана обсуждать с вами свои решения, — отрезала она, но в её голосе послышалась трещина.
— Люди, связанные с тем делом, гибнут. Адвокат Лебедев. Следователь Крылов. Эксперт Петров. Вы — следующая в списке.
— Что вы хотите от меня? — прошептала Зима, отводя взгляд. Её руки слегка дрожали. — Я действовала в рамках закона. Доказательства были… неубедительными.
— Но вы же знали! — не выдержала Анна. — Вы видели материалы. Вы видели глаза этого человека! Вы знали, на что он способен!
— Знания и доказательства — не одно и то же! — вдруг вспылила Зима, вскакивая. Её аристократическое спокойствие испарилось, обнажив измождённое, испуганное лицо. — Вы думаете, я сплю спокойно? Вы думаете, я не помню того адвоката, который его вытянул? И следователя, который завалил дело? И того эксперта с его липовым заключением о невменяемости? Я помню всех! Каждую ночь! Но мой долг — закон, а не подозрения!
В её словах прозвучала такая выстраданная мука, что Анна онемела. Она ожидала увидеть циничную, безразличную чиновницу. А перед ней была такая же жертва — жертва системы, заложник собственной роли. Елена Зима была не монстром. Она была ещё одним сломанным винтиком в той самой машине, которую Николай стремился уничтожить.
— Он придёт за вами, — тихо сказала Анна, вставая. — Будьте осторожны.
Она ушла, оставив судью в её кабинете, один на один с призраками прошлого. Теперь она понимала — никто в этой истории не был чисто прав или виноват. Все были заражены той старой трагедией, как чумой.
Наступила ночь перед тем днём, когда, как она чувствовала, должно было случиться непоправимое. Она сидела в своей тёмной гостиной, уставившись в окно на огни города, и не находила себе места. Она могла позвонить Соколову. Сказать всё. Выдать Николая. Но тогда… тогда она предавала того, чью боль понимала до самого дна своей собственной души. Она спасала судью, которая, по сути, была виновна в гибели её сестры. Это был выбор между законом и… той извращённой справедливостью, которую нёс Николай.
Вдруг телефон издал тихий сигнал. Сообщение. От Николая. Всего одна строка: «Он здесь. Складской район, причал №7. Последний шанс стать зрителем или судьёй».
Её бросило в жар, а потом в холод. Он не просто шёл на дело. Он приглашал её. Он давал ей последний выбор. Она вскочила, накинула первое попавшееся пальто и выбежала из дома. Она не думала, не анализировала. Она бежала, повинуясь глухому, животному порыву — остановить это. Или… или увидеть всё до конца.
Складской район у реки был царством тьмы и забвения. Высокие, призрачные элеваторы, ржавые каркасы ангаров, запах рыбы, воды и мазута. Причал №7 был самым дальним, почти разрушенным. Деревянные доски прогнили и хрустели под ногами. Ветра почти не было, и чёрная, маслянистая вода стояла неподвижно, словно лужа ртути.
Она увидела их. Два силуэта в конце причала, у самой воды. Николай, его спина была к ней. И перед ним — тот самый человек. Немолодой, с впалой грудью и испуганно вытаращенными глазами. «Фантом». Тот, чьё лицо она ненавидела долгие годы. Вживую он казался маленьким, жалким, почти ничтожным.
— Нет! — крикнула Анна, подбегая.
Николай обернулся. В его руке снова был пистолет. На этот раз он был направлен в грудь «Фантома».
— Я рад, что ты пришла, — сказал он. Его лицо в тусклом свете далёкого фонаря было похоже на резную маску. — Ты должна это видеть. Мы должны это видеть. Вместе.
— Николай, остановись! Он не стоит того, чтобы ты из-за него…
— Он стоит того. Он убил мою дочь! — его рёв разорвал тишину, эхом раскатившись над водой. Впервые он кричал. В его голосе была вся накопленная за годы боль, всё отчаяние, вся ярость. — Он стоит того, чтобы твоя сестра до конца своих дней боялась выйти на улицу?! Посмотри на него! На это ничтожество!
«Фантом» что-то беззвучно лопотал, слюнявя губы. От него пахло дешёвым портвейном и страхом.
— Правоохранительные органы разберутся! — пыталась убедить его Анна, сама не веря в свои слова.
— Разберутся? — Николай горько рассмеялся. Он посмотрел на Анну, и его взгляд стал пронзительным, почти гипнотическим. — Последнее имя в списке. Оно было не для меня. Оно было для тебя, Анна.
Он медленно, не отводя от «Фантома» ствол, другой рукой достал из кармана и бросил к её ногам тот самый листок. Список. Все имена были вычеркнуты. И последнее, пятое, вместо которого были знаки вопроса, теперь было открыто. И это было не имя «Фантома».
Там было написано: «АННА».
Она застыла, не в силах понять. Воздух перестал поступать в лёгкие.
— Что… что это? — прошептала она.
— Это — твой выбор, — голос Николая снова стал ровным и металлическим. — Ты всё это время думала, что наблюдаешь. Но ты была главным действующим лицом. Ты хранила молчание. Ты скрывала улики. Ты предоставила мне информацию и прикрытие. Ты хотела справедливости для сестры — вот он, шанс. Последний пункт списка — это не имя. Это — действие. Прощение или возмездие. Твоё решение. Твой выстрел.
Он резким, отработанным движением развернул пистолет и протянул его ей, рукояткой вперёд. Чёрная сталь тускло блестела в ночи.
— Выбирай, Анна. Закон, который его оправдал? Или справедливость, которую он заслужил? Станешь палачом — и обретёшь покой, зная, что долг исполнен. Останешься психологом — и будешь вечно носить в себе знание, что позволила уйти тому, кто сломал две жизни. Твоя сестра… она бы что выбрала?
Мир сузился до точки. До этого пистолета. До жалкого, всхлипывающего существа у воды и до ледяных глаз Николая, в которых плясали отблески её личного ада. Время остановилось. Звуки пропали. Она слышала только бешеный стук собственного сердца.
Она вспомнила сестру. Её пустые, невидящие глаза. Её тихий, безрадостный смех. Она вспомнила боль, которая годами точила её изнутри. Она вспомнила слова Николая о его дочери. Шестнадцать лет. Вся жизнь была впереди.
И она вспомнила свою клятву. Клятву врача, клятву психолога. Не навреди. Исцеляй.
Пистолет лежал на его ладони. Неподвижный. Тяжёлый. Реальный.
Она медленно, будто в замедленной съёмке, подняла руку. Её пальцы дрожали. Она смотрела на «Фантома». На его слюнявое, перекошенное страхом лицо. В нём не было ни капли раскаяния. Только животный, примитивный ужас.
Её пальцы коснулись шершавой, холодной рукоятки.
Николай замер. В его взгляде вспыхнула искра — не торжества, а скорее… горького удовлетворения.
Время будто замерло.
И тут в ночи взметнулся ослепительный луч прожектора, выхватывая из тьмы их фигуры.
— Руки вверх! Вы окружены, полиция! — прогремел громовой голос из громкоговорителя.
Анна вздрогнула и отшатнулась, выпуская пистолет. Он с глухим стуком упал на гнилые доски причала.
Николай не двигался. Он стоял, глядя на Анну, и на его лице не было ни удивления, ни страха. Лишь глубокая, неизбывная усталость.
— Значит, ты всё-таки позвонила ему, — тихо сказал он.
Из темноты, из-за ящиков и бочек, появились люди в бронежилетах, с автоматами наизготовку. Впереди шёл майор Соколов, его лицо было каменным.
— Николай Валерьевич Орлов, бывший майор спецназа, вы арестованы по подозрению в серии убийств, — его голос резал ночь, как нож. — Вам всё понятно?
Николай медленно, демонстративно поднял руки. Его взгляд не отрывался от Анны.
— Всё понятно, господин майор. Список закрыт.
Соколов кивнул одному из бойцов, и тот, соблюдая все меры предосторожности, подошёл, надел на руки Николая наручники. «Фантома» уже подхватили и уводили, он плакал и бормотал что-то невнятное.
Соколов подошёл к Анне. Она стояла, обняв себя за плечи, мелко дрожа. Её зубы стучали.
— Вы… как? — смогла она выдавить.
— Мы давно уже вели своё расследование, Анна Викторовна, — устало сказал майор. — Искали связь между жертвами. Вы всё время были на виду. А после нашего разговора я поставил вас под наблюдение. Мы видели, как вы поехали к судье Зиме. Прослушивали ваш разговор. И проследили за вами сюда. Вы… молодец, что не сделали последнего шага.
Она смотрела, как уводят Николая. Он шёл ровно, с высоко поднятой головой, не оглядываясь. Последнее, что она увидела, — его спину, растворяющуюся в темноте за пределами луча прожектора.
«Я не сделала этот шаг не потому, что была сильной, — подумала она с горькой ясностью. — А потому что была слабой. Слишком слабой, чтобы стать палачом. И слишком слабой, чтобы остановить его раньше».
Её молчание не было прощением. Оно было трусостью. И её бездействие не было нейтралитетом. Оно было соучастием.
Прошло несколько месяцев. Дело «Стража» стало достоянием общественности, вызвав бурю споров. Кто-то называл его маньяком, кто-то — народным мстителем. Суд над ним был скорым и закрытым. Приговор — пожизненное лишение свободы. Он выслушал его с тем же каменным, невозмутимым спокойствием.
Группа «Искупление» была распущена. Сергей и Игорь исчезли из её жизни, словно их и не было. Анна продолжала работать психологом, но частную практику прекратила. Она больше не могла смотреть в глаза людям, зная, какое чудовище может скрываться за маской раскаяния, и какое чудовище может проснуться в ней самой.
Однажды, разбирая почту, она нашла маленький, безымянный пакет. Внутри не было ни записки, ни обратного адреса. Только маленький, тусклый, свинцовый медальон в виде весов правосудия.
Она взяла его в руки. Он был холодным. Таким же холодным, как тот пистолет, который она так и не использовала. Таким же холодным, как приговор её сестре. Таким же холодным, как взгляд Николая в последнюю секунду.
Она не стала его выбрасывать. Она положила его в верхний ящик своего стола. Как напоминание. Не о справедливости, не о мести. О выборе, который она не сделала, и о выборе, который сделал за неё другой. О тончайшей грани, что отделяет врача от палача, праведный гнев от слепой ярости, искупление от нового преступления.
Она подошла к окну своего кабинета. Шёл дождь. По стеклу стекали струйки воды, искажая огни города. Она видела своё отражение — бледное, уставшее лицо с тёмными кругами под глазами.
Она больше не была уверена, что может кого-то исцелить. Она могла только слушать. А свинцовые весы в ящике стола лежали молча, храня холод тяжести несовершённого поступка. Список был закрыт. Но её собственное дело — дело её совести — осталось навечно открытым.
Спасибо за внимание! Обязательно оставьте свое мнение в комментариях.
Прочитайте другие мои рассказы:
Не забудьте:
- Поставить 👍 если Вам понравился рассказ
- Подписаться 📌 на мой канал - https://dzen.ru/silent_mens