Дружба – это тоже своего рода парашют. Вы доверяете ему свою жизнь, зная, что он выдержит. Но что, если однажды вы узнаете, что все эти годы стропы были перекручены, а купол сшит из лоскутов лжи?
Ангар аэроклуба в этот августовский день был похож на гигантский гроб, прогретый солнцем. Воздух струился от жары, пах озоном, пылью и чем-то металлическим, предгрозовым. Артём «Тём» Соколов, тандем-мастер с девятьюстами прыжками за плечами, сосредоточенно проверял каждую стропу, каждую застёжку на парашюте «Скай-Сайз 210». Его пальцы, обычно двигавшиеся с автоматической точностью, сейчас были обезьяньими, непослушными.
— Что, Тёмик, нервничаешь? – раздался сзади голос Дениса «Дэна» Волкова.
Тём вздрогнул и обернулся. Дэн стоял, засунув большие пальцы за лямки подвесной системы. Его лицо, обычно озарённое беззаботной ухмылкой, сейчас было серым, землистым. Под глазами залегли тёмные, синюшные тени, будто он не спал несколько суток.
— С какого перепуга? – Тём с силой хлопнул его по плечу, стараясь, чтобы жест вышел бодрым, братским. – Обычный рабочий день. Просто клиент – экстравагантный тип с толстым кошельком.
— Катя… – Дэн замолчал, глотнув воздух. – Вчера на УЗИ. Она взяла меня с собой и спросила: «Слышишь?». А я… я почти не слышал. Стук такой тихий, прерывистый. Как часики, которые останавливаются.
Тём отвел взгляд. Он знал всё о болезни малыша. Гипоплазия левых отделов сердца. Сложнейший врождённый порок. Слово «гипоплазия» он впервые прочёл в интернете и долго смотрел на него, не понимая, как такие страшные слова могут сочетаться с чем-то маленьким и беззащитным. Операция в Германии. Сорок две тысячи евро. Первый, самый крупный взнос – нужен был через три недели. Деньги, которых у них не было. Деньги, которые он, Тём, сжёг в онлайн-покере всего за одну роковую ночь.
Семь тысяч евро. Последние их общие кровные. Он вошёл в игру, чтобы отыграть долги, а вышел – с пустым счетом и каменным сердцем. И самым страшным было не проигрыш, а необходимость молчать. Смотреть в глаза жене лучшего друга и скрывать, что он, Артём, по сути, украл шанс её ребёнка на жизнь.
Гудок автомобиля прозвучал снаружи оглушительно, заставив обоих вздрогнуть. К ангару, поднимая тучи удушливой пыли, подкатил чёрный, брутальный Гелендваген. Из него вышел мужчина в идеально белом, почти стерильном костюме. Его лицо не выражало ничего, кроме лёгкой скуки. Рядом суетился щуплый оператор, таща камеру на тяжёлом штативе.
— Ну что, соколы, готовы подарить мне незабываемые кадры? – олигарх, представившийся ранее Сергеем Петровичем, обвёл их оценивающим, холодным взглядом.
– Деньги здесь, – он поставил на крыло самолёта алюминиевый кейс, щёлкнул замками. Внутри, аккуратными пачками, лежали евро. – Половина – сейчас. Вторая – когда смонтированный ролик будет у меня. Я покупаю не ваш прыжок, я покупаю вашу смелость. Или глупость. Двенадцать камер. Нашлемные GoPro у вас, камера на крыле на триста шестьдесят градусов, наземная съёмка с телевиков. Ни одного сбоя. Вы – главные актёры в моём личном блокбастере. Понятны условия?
— Понятны, – кивнул Тём, его пальцы сжали пачку хрустящих купюр. Он почувствовал их шершавую текстуру. Это был вес. Вес немецких кардиохирургов, стерильных палат, тихого биения здорового сердечка. Вес, который давил на его собственную грудь, мешая дышать.
Он появился на аэродроме примерно месяц назад. Нашёл их. И именно тогда, улыбаясь тонкими, почти бескровными губами, объяснил суть трюка. «Прыжок вдвоём на одном крыле». Не просто в тандеме, когда один крепится сзади к другому. Нет. Оба должны были висеть на одном парашютном комплекте, рассчитанном на максимум сто двадцать килограмм. Их общий вес – сто восемьдесят пять. Теоретически, сверхпрочный купол «Скай-Сайза» мог выдержать ударную нагрузку. Теоретически, подвес должен был выдержать двоих. Но именно это теоретически и стоило пятьдесят тысяч евро. Практически – это была прямая дорога в аэродинамический штопор и к неконтролируемому падению.
— В этом и есть вся соль, – сказал тогда олигарх, поймав его взгляд. – Экстрим. Риск на грани. Зрители должны облизываться, видя, как два дурака играют со смертью ради моих денег. Вы же профессионалы. Справитесь.
Пока операторы, как муравьи, облепляли самолёт камерами, Тём поймал на себе взгляд Дэна. В его глазах читался не просто страх, а какая-то отрешённая покорность. «Он догадывается, – пронзила Тёма ледяная игла. – Догадывается о деньгах? Или о чём-то другом?»
Ночь перед прыжком встала в памяти ярко и болезненно. Они сидели на прогретой за день лавке около ангара, пропуская по бутылке тёплого пива. Звёзды были невероятно близкими, будто до них можно было дотянуться рукой. Подошла Катя. Лицо её, обычно милое и румяное, было бледным, исчерченным морщинками переживаний.
— Тём, – сказала она тихо, садясь рядом. – Ты же старше. Умнее. Если что-то… если что-то пойдёт не так, не дай ему совершить геройство. Он ради этого ребёнка… он на всё пойдёт. Я его знаю.
— Да брось ты, Кать, – пробормотал он, глядя куда-то в тёмное поле за аэродромом. – Всё будет в порядке. Мы же профессионалы.
Он не сказал ей, что всего пару часов назад поставил на кон и проиграл их последнюю надежду. Он молчал, сжимая в кармане кулаки, надеясь, что этот безумный прыжок всё искупит. Что один щелчок карабина смоет все его грехи.
— Эй, мечтатель! – Дэн тряхнул его за плечо, возвращая к реальности. – Пора. Наш меценат уже нервно поглядывает на часы.
Они пошли к самолёту. Солнце било в глаза, заставляя щуриться. Тём услышал под ногами тот самый хруст сухой, выжженной травы. Этот звук всегда казался ему прощальным салютом перед полётом. Сегодня он напоминал хруст ломающихся рёбер.
АН-2, их старая «Аннушка», с рёвом набирала высоту. Четыре тысячи сто метров. В салоне пахло бензином, потом и страхом.
— Слушай, Тём, а помнишь наш договор? – вдруг крикнул Дэн, перекрывая оглушительный гул двигателя.
— Какой ещё? – отозвался Тём, делая вид, что снова проверяет карабины.
— Ну, тот, на картоне от пиццы! «Если вдвоём и жизнь одна…» – голос Дэна сорвался.
Тём сжал зубы до хруста. Он помнил. Как сейчас видел тот вечер. Два пьяных, восторженных идиота, только начавших прыгать. Они сидели в их общем гараже и отдыхали после трудного дня. Нашли кусок картона от только что съеденной «Пепперони». И шариковой ручкой, которая плохо писала, вывели: «Старший добровольно уступает младшему право жить». Подписались оба – Артём Соколов, Денис Волков. Потом обменялись крепкими, братскими объятиями. Глупая, мальчишеская бравада, которая сейчас висела над ними тяжёлым, ледяным грузом. Артём был старше на сто сорок девять дней. По этому дурацкому договору, в случае смертельной опасности, жертвовать собой должен был он.
— Выбрось эту чушь из головы, Дэн! – рявкнул он, обернувшись. – Это же детский лепет! Нам обоим есть ради чего жить!
Лампочка над дверью замигала зелёным. Время вышло. Ветер, ледяной и всесокрушающий, ворвался в салон, вырываясь наружу. Тём посмотрел вниз, на проплывающую под самолётом землю. Поля были похожи на лоскутное одеяло, река – на тонкую серебряную нитку. Где-то там, внизу, в кейсе лежали их оставшиеся двадцать пять тысяч. Или их вечный покой.
— Пошли! – скомандовал он, и его голос прозвучал хрипло, чужим.
Они шагнули в бездну.
Первые секунды свободного падения – это катарсис. Оглушительный рёв ветра, бьющий в уши, давящий на грудную клетку. Мир переворачивается, превращаясь в калейдоскоп неба и земли. Тём почувствовал знакомый, резкий толчок – купол раскрылся. На несколько драгоценных секунд воцарилась почти благоговейная тишина. Только свист ветра в стропах. Он автоматически потянулся проверить купол. Всё было ровно.
— Видишь? Всё чётко! – закричал он Дэну, обернувшись через плечо.
Но Дэн не отвечал. Он смотрел куда-то вверх, на самый купол, и его лицо исказила такая гримаса ужаса, от которой кровь стыла в жилах. Тём резко поднял голову.
Он увидел это. Передняя кромка купола с правой стороны начала загибаться, терять форму. Несколько строп с той стороны смертельно перекрутились, сплелись в тугой, неразрешимый узел. Крыло «заплывало» – термин, знакомый каждому парашютисту и вызывавший ледяной ужас. Аэродинамика срывалась. Они не парили, они камнем неслись к земле. Тём взглянул на высотомер. Стрелка ползла вниз с бешеной скоростью. Двадцать восемь метров в секунду. Вдвое больше нормы.
— ТЁМ! – закричал Дэн, и в его голосе не было ничего человеческого, только чистый, животный инстинкт самосохранения. – ЧТО ДЕЛАТЬ?!
Мозг Тёма работал с холодной, бесчеловечной скоростью суперкомпьютера. Весовой лимит – 120 кг. Их общий вес – 185. Перегрузка в полтора раза. Аэродинамика крыла нарушена. Чтобы выровнять падение, нужно сбросить не менее семидесяти килограмм. Один из них должен отстегнуться. У них был один запасной парашют, но его раскрытие на такой чудовищной скорости гарантировало, что купола столкнутся, перехлестнутся, превратятся в бесполезный шёлковый ком.
И тут он встретился взглядом с Дэном. И в широко раскрытых, полных слёз глазах своего лучшего друга, человека, с которым он прошёл огонь, воду и медные трубы, он прочитал не вопрос, а молчаливый, отчаянный приговор. Тот самый, что был написан на проклятом куске картона от пиццы.
Артём был старше. На сто сорок девять дней.
— ДОГОВОР ШУТОЧНЫЙ! – завопил Дэн, его пальцы впились в лямки комбинезона Тёма с такой силой, что ткань затрещала. – ТЁМ, НЕТ! ЭТО ЖЕ БРЕД! Я ТЕБЯ НЕ ОТПУЩУ!
Но Тём уже не слышал. Его мир сузился до одного-единственного карабина. Знакомый, отлаженный за сотни прыжков механизм. Его большой палец нашел скобу. Он почувствовал холод металла. Время замедлилось.
Щелчок.
Он прозвучал тихо, едва слышно в рёве ветра, но для Тёма он был громче любого взрыва. Громче всех гроз мира.
Он отстегнулся.
И начал падать. Один. Встречая лицом свинцовое небо и уходящую вверх спину лучшего друга, который медленно, неотвратимо уплывал от него под белым, кривым крылом.
Падение – это не полёт. Это медленное растворение. Земля не приближается – она разворачивается, как огромный, безжалостный гобелен, вшивая в себя твою судьбу крепкими, неумолимыми нитями.
Артём падал спиной вниз, раскинув руки, как распятый. Ветер выл в ушах. Он видел над собой белый, кривой лепесток их купола, а рядом с ним – маленькую, удаляющуюся фигурку Дэна. Он смотрел, как его лучший друг, его брат, медленно уплывает в небо. В жизнь.
Мысли не бежали вихрем. Они текли медленно, густо, как патока. Семь тысяч евро. Цифра всплыла первой, обжигая стыдом. Он видел экран монитора, мигающую надпись «Ставка не сыграла». Слышал собственный сдавленный стон. Он не просто проиграл деньги. Он проиграл доверие. Он украл надежду. И теперь расплачивался за это единственной валютой, которая у него осталась.
Высотомер на запястье бешено отсчитывал метры. 900... 850... 800...
У него было меньше двадцати секунд.
В его мыслях была Катя. Её большие, добрые глаза, полные сейчас слёз. Её руки, защищающие живот, где билось то самое, такое хрупкое сердечко. «Не дай ему сделать глупость». Он не сберёг Дэна от глупости. Он сберёг его для жизни.
Он повернул на себя камеру GoPro и направил объектив на своё лицо, закреплённую на руке. Огонёк мигал, показывая, что идёт запись. Надо было успеть. Он должен был сказать. Объяснить. Попросить прощения.
— Привет, Катя, – его голос прозвучал хрипло, странно спокойно в рёве падения. Ветер рвал слова, но он говорил, вглядываясь в крошечный глазок камеры, пытаясь представить её лицо. – Всё в порядке. Дэн жив. Он приземлится.
Он сделал паузу, глотая воздух.
— Не ругай его. Ни за что не ругай. Это я… я всё проиграл. Те семь тысяч. Я хотел отыграться, умножить… а получилось как всегда. Прости меня. Я так боялся тебе сказать.
Земля уже не была абстрактной картой. Краем глаза он видел отдельные деревья, просеку, тёмное пятно леса. Время сжалось до предела.
— Скажи сыну… – голос дрогнул, наконец, прорвалась та боль, что копилась годами. – Скажи, что дядя Тём был бы… он бы стал самым крутым крёстным. Честно. И… – он закрыл глаза на секунду, собираясь с силами, – и назови его Иван.
Он понял, что плачет. Слёзы текли, горячие, вопреки ледяному ветру.
— Я всегда завидовал, что ты младше, Дэн, – прошептал он, хотя знал, что друг его уже не услышит. – А теперь… теперь я догнал тебя. Навсегда.
Высота – 150 метров. Последний рубеж. Инстинкт, древний и неукротимый, заставил его руку потянуться к кольцу запасного парашюта. Его пальцы обхватили холодную, ребристую пластмассу. «Спасателька». Теоретический шанс. Ничтожный, призрачный, но шанс.
Он посмотрел на кольцо. Потом снова на камеру. На её бездушный, холодный объектив. Если он дёрнет кольцо, и ему повезёт, он выживет. С переломами, с травмами, но выживет – ему придётся смотреть в глаза Кате. Объяснять Дэну, почему он молчал о деньгах. Жить с этим грузом, с этим предательством. Его жизнь превратится в бесконечное оправдание.
А если…
Он разжал пальцы.
Кольцо запасного парашюта осталось нетронутым.
Он улыбнулся. Горько, с облегчением. Это был его выбор. Его искупление.
— Прощайте…
Удар.
Глухой, оглушительный, костоломный удар. Его тело на мгновение стало чужим, раздавленным грузом. Он не почувствовал боли. Только толчок, от которого сотряслась вселенная, и потом – тишина. Абсолютная, всепоглощающая.
Но сознание не угасло сразу. Оно плыло в красноватом тумане. Он чувствовал, как что-то тёплое и липкое заливает ему лицо. Видел перед собой размытые стебли травы, гигантские, как деревья. Слышал хрип, который издавало его собственное горло. Камера на шлеме, упавшая рядом, всё ещё снимала, её объектив был заляпан алой грязью.
Потом – топот. Дикие, прерывистые крики.
— ТЁМ! ТЁМ! НЕТ!
Это был Дэн. Его лицо, искажённое гримасой невыносимого ужаса, возникло в поле зрения. Он рухнул на колени, его руки затряслись, повисли в воздухе, не решаясь прикоснуться.
— Что ты сделал? Что ты наделал, дурак?! – он рыдал, захлёбываясь, тряся его за плечи, но тело Тёма было безвольным, чужим. – Я же сказал… договор шуточный…
Дэн увидел нетронутое кольцо запасного парашюта. Его взгляд застыл, в нём читалось недоумение.
— Почему?.. – выдохнул он. – Почему ты не дернул?..
Но ответа не было. Только предсмертный хрип.
Дом Дениса и Кати после похорон превратился в склеп. В нём пахло цветами, которые уже начинали вянуть, и тишиной. Громкой, кричащей тишиной. Катя ходила по комнатам, как тень, обнимая свой большой, круглый живот. Её глаза были пусты. Она не плакала. Слёзы, казалось, высохли у неё внутри, превратившись в безводную, выжженную пустыню.
Денис сидел на кухне, уставившись в стену. Перед ним лежал тот самый алюминиевый кейс. В нём было пятьдесят тысяч евро. Цена жизни его друга. Он прикоснулся к пачкам. Деньги были холодными, мёртвыми.
— Дэн… – тихий голос Кати заставил его вздрогнуть. Она стояла в дверях, её лицо было исхудавшим. – Пришло письмо из клиники.
Он молча взял конверт. Распечатал. Его глаза скользили по строчкам, не воспринимая смысла. Пока не дошли до суммы.
«…на ваш счёт поступил анонимный платёж в размере 42 000 € от А. Р. …»
«А. Р.» Артём Романович Соколов.
Денис отшвырнул письмо, как раскалённый уголь. Он вскочил, опрокинув стул.
— Что это? – его голос сорвался на фальцет. – Что это значит, Катя?! Он… он перевёл деньги? Когда?
— Я не знаю… – прошептала она, отступая назад. – Может, взял кредит… продал что-то…
— Он продал свою квартиру! – прошептал Денис, и в его голове всё сложилось в единую, ужасающую картину. – Три дня назад! Риелтор звонил мне, спрашивал, где Тём, чтобы документы подписать! Я не придал значения! Значит… значит у него уже были деньги. Все деньги. Ему… нам не нужно было прыгать!
Он смотрел на жену, и в его глазах бушевала буря из горя, гнева и непонимания.
— Тогда зачем? Зачем он полез в этот самолёт? Зачем он отстегнулся? Зачем он не раскрыл запаску?! Он же мог остаться в живых! У него были все шансы!
Катя медленно подошла к нему и взяла его лицо в свои холодные ладони.
— Он отдал тебе жизнь, Дэн. Не потому, что был старше на эти дурацкие сто сорок девять дней. А потому, что был виноват. Он проиграл наши деньги. И решил заплатить по-своему. – её голос дрогнул, и в её глазах, наконец, блеснули слёзы. – Он подарил тебе жизнь и подарил нашему сыну жизнь.
Денис рухнул на пол, зарыдал. Это были не тихие слёзы, а рёв, вырывающийся из самой глубины души, рёв раненого зверя, который потерял всё, и только сейчас начал понимать, что именно.
— Я должен был догадаться… Я видел, как он нервничал… Я должен был его остановить!
— Никто никого не может остановить, – тихо сказала Катя, опускаясь рядом и обнимая его трясущиеся плечи. – Когда человек решил искупить вину такой ценой, его не остановить.
Прошло сорок дней. Сорок дней Катя ходила по дому, прислушиваясь к тишине, а Денис – к голосу совести, который твердил одно: «Ты жив. А его нет».
Их сын родился в тихую, предрассветную пору. Роды были стремительными, будто мальчик торопился увидеть мир, за который заплатили такую страшную цену. Когда акушерка положила крошечный, тёплый свёрток на грудь Кате, та замерла, глядя на его сморщенное личико.
Чуть позже подошёл врач.
—Мальчик абсолютно здоров, – улыбнулась она. – Сердцебиение чёткое, сильное. Видимо на этапе обследования плода с помощью УЗИ допустили ошибку.
Катя посмотрела на Дениса, стоявшего у её изголовья бледного, потерянного. В его глазах она увидела ту же боль, что и у неё, и ту же, новую, робкую надежду.
— Иван, – тихо сказала она, целуя макушку младенца. – Его зовут Иван.
Денис вышел из роддома на рассвете. Воздух был чист и свеж, пахло мокрым асфальтом и чем-то новым, неизведанным. Он сел в машину, но не завёл мотор. Просто сидел, глядя на пустую улицу. Потом достал телефон. В его архиве, в отдельной, зашифрованной папке, лежало несколько видеофайлов. Тот самый прыжок. Запись с его шлемной камеры. И… последняя запись Тёмы.
Он так и не нашёл в себе сил её посмотреть. До сегодняшнего дня.
Он нажал на файл. Экран погас, а потом засветился. Задыхающийся, хриплый голос, рвущийся на части от ветра.
— Привет, Катя… Всё в порядке. Дэн жив… Не ругай его. Ни за что не ругай. Это я… я всё проиграл… Прости меня… Скажи сыну… что дядя Тём был бы… он бы стал самым крутым крёстным… И… назови его Иван.
Денис сжал кулаки, чувствуя, как по щекам текут горячие, солёные струи.
— Я всегда завидовал, что ты младше, Дэн… А теперь… теперь я догнал тебя. Навсегда.
В тишине машины Денис сидел, не двигаясь, и плакал. Плакал о друге, который взял на себя его вину. О друге, который подарил ему и его сыну жизнь. О друге, чью последнюю просьбу он выполнил.
Он вышел из машины. Рассвет разгорался, окрашивая небо в нежные, персиковые тона. Он посмотрел наверх, туда, где когда-то парили два дурака, считавшие себя хозяевами неба. Теперь один из них остался там навсегда.
Он набрал номер аэродрома.
— Алло? Да, это Денис Волков. Запишите меня, пожалуйста, на курсы тандем-инструкторов. Да. Я уверен. Парашютов хватит на всех.
Он положил трубку. В его сердце, рядом с вечной, незаживающей болью, поселилась новая, тихая решимость. Он больше не будет прыгать вдвоём на одном крыле. Он будет учить других летать. Чтобы никто и никогда не повторил их ошибку.
А в кармане его куртки лежал маленький, пластиковый браслет из роддома. На нём было выгравировано: «Иван».
Спустя месяц, когда жизнь начала потихоньку налаживаться, а маленький Ваня радостно угукал в люльке, в их дверь позвонили. Курьер вручил Денису небольшой конверт без обратного адреса.
Он сел за стол, долго смотрел на свой собственный силуэт, отражавшийся в тёмном экране выключенного телевизора. Потом, движением автомата, вскрыл конверт. Оттуда выпал один-единственный лист. Вверху – логотип частной медицинской лаборатории «Геном». Ниже – имя заказчика анализа, Соколов Артём Романович, и дата заказа анализа: 15 мая. За два с половиной месяца до прыжка.
«Образец № А-734-С. Сравнительный анализ ДНК: Денис Волков (предполагаемый отец) и плод (биоматериал, полученный при биопсии ворсин хориона)».
Его взгляд, затуманенный, скользнул вниз, к итоговой строке. Мозг отказывался воспринимать написанное. Он прочёл её один раз. Потом второй. Третий. Каждое слово впивалось в сознание, как раскалённая игла.
Вероятность отцовства: 0.00%.
Слово «ноль» казалось самым чудовищным, какое он когда-либо видел. Оно было круглым, пустым, как чёрная дыра, засасывающая в себя всё: прошлое, настоящее, будущее. Всё, во что он верил.
«Биологическим отцом ребёнка является: Соколов Артём Романович».
Конверт выскользнул из ослабевших пальцев и упал на пол с мягким шуршанием. В ушах зазвенело. Комната поплыла. Он услышал собственный стон – низкий, животный, вырвавшийся из самой глубины, из того места, где только что разорвалась бомба.
«Почему?..»
Этот вопрос был обращен ко всем сразу. К Артёму. К Кате. К самому себе. К небу, в котором не было ни бога, ни справедливости, только холодные, равнодушные звёзды.
И тут, как по волшебству, в его памяти всплыл тот самый вечер. Чётко, ярко, будто это было вчера. Новогодняя ночь. Год назад. Его срочно вызвали на аэродром – неожиданная проверка, сорвавшая все планы. Катя осталась дома одна. Расстроенная. Он звонил ей в полночь, слышал хлопушки, смех. «У меня Тём в гостях, не скучаем!» – кричала она в трубку. Он тогда улыбнулся, подумал: «Хорошо, что не одна».
А теперь он видел эту картину с новой, ужасающей точки обзора. Тём приходил утешить её. Один раз. «Один раз, чтобы не испортить дружбу» – эта фраза, которую он когда-то считал глупой выдумкой для мелодрам, теперь обрела плоть и кровь. Его кровь. Кровь его лучшего друга, текущую в жилах его сына.
Он поднял голову и увидел в дверном проёме Катю. Она стояла, прижимая к груди свёрток с только что уснувшим Ваней, и смотрела на него. И в её глазах не было ни удивления, ни страха. Было лишь бесконечное, вселенское утомление и… знание. Она всё знала.
— Ты… – его голос был хриплым, чужим. – Ты знала?
Катя медленно вошла в кухню, положила ребёнка в переносную люльку. Её движения были неестественно плавными, будто она боялась разбудить не только Ваню, но и ту хрупкую грань, что ещё отделяла их от пропасти.
— Я догадывалась, – тихо сказала она. – Врач сказал, что у ребёнка редкая группа крови. Как у Тёма. Не как у тебя.
— И ты ничего не сказала? – он прошептал, и в его шёпоте слышался нарастающий гнев. Гнев, который был единственным спасением от всепоглощающей боли. – Ты позволила ему… Ты позволила мне… Ты смотрела, как я разрушаюсь от чувства вины, а он идёт на смерть, чтобы её искупить? Вы оба… вы оба играли со мной в какую-то чудовищную игру!
— Это не игра, Дэн! – в её голосе впервые прозвучали нотки отчаяния. Она схватила его за руку, но он дёрнулся, как от удара током. – Я хотела сказать! И он хотел! Но как? Как сказать тебе такое? «Извини, лучший друг твоего мужа – отец твоего ребёнка»? Мы испугались. Решили молчать. Думали, пронесёт. А потом… потом у Вани обнаружили порок сердца. И всё стало неважно. Важно было его спасти.
– Неважно? – Денис засмеялся, и этот смех был страшнее любых криков. – Для кого неважно? Для вас? Вы решили, что я – просто инструмент? А Тём? Он что чувствовал, а? Когда узнал, что его сын болен? Когда проиграл деньги на его операцию? Когда шёл на тот прыжок, зная, что спасает не племянника, а своего ребёнка? И зная, что я… что я ничего не знаю!
Он вскочил, с такой силой сжав кулаки, что костяшки побелели. Перед ним стояли два предателя. Один – мёртвый, возведённый им же в ранг святого. Другой – живой, мать его… нет, не его ребёнка. Ребёнка его лучшего друга.
— Он пошёл на смерть не из-за долга, Катя! – крикнул он, и слёзы, наконец, хлынули из его глаз, горячие и горькие. – Он пошёл на смерть, потому что не мог смотреть мне в глаза! Потому что был отцом моего ребёнка и не мог этого признать! Он сжёг наши деньги, а потом сжёг себя! Он отдал мне жизнь не как другу! Он отдал её как отец – законному мужу своей… своей что? – он задохнулся, не в силах подобрать слово.
Катя молчала, опустив голову. Её плечи тряслись.
– И этот… этот дурацкий договор, – продолжал он, рыдая. – Эти сто сорок девять дней! Он ведь знал! Он знал, что он не просто старший! Он знал, что он – отец! И он исполнил этот договор! Дважды! Сначала подарив мне жизнь в небе, а потом… потом подарив мне своего сына на земле! Какой ужасный, какой чудовищный подарок!
Он посмотрел на люльку. Маленький Ваня во сне пошевелил губками, будто улыбнулся. В его чертах Денис теперь с ужасом искал и находил сходство с Тёмом. Тот же разрез глаз, тот же овал лица. Как он мог не заметить этого раньше?
— Иван, – прошептал он, и это отчество прозвучало как приговор. – Ты знала. И всё равно назвала его так. Почему?
— Потому что он просил, – еле слышно ответила Катя. – Это была его последняя воля. И я не могла её нарушить. Так же, как не могла нарушить нашу с тобой жизнь, сказав правду.
Денис медленно покачал головой. Всё, во что он верил, рассыпалось в прах. Его дружба оказалась ложью. Его брак – ширмой. Его отцовство – иллюзией. Даже героическая смерть лучшего друга оказалась не подвигом, а бегством от стыда.
Он не смотрел больше на Катю. Он подошёл к люльке и посмотрел на спящего младенца. На этого мальчика, который был ни в чём не виноват. Который был частью Тёма. Частью того, кого он так сильно любил и так страшно ненавидел сейчас.
Его рука сама потянулась к ребёнку. Он коснулся его крошечной, тёплой щёчки. Сердце сжалось от боли и какой-то противоестественной, извращённой нежности.
— Что же нам теперь делать? – тихо спросил он, но спрашивал он, казалось, не Катю, а самого себя, пустоту в кухне, того самого «третьего лишнего», который навсегда остался в небе, но чья тень легла на их дом.
Катя не ответила. Она просто плакала. Тихо, безнадёжно.
Денис развернулся и вышел из кухни. Он прошёл в гостиную, подошёл к полке, где стояла их общая с Тёмом фотография. Два загорелых, улыбающихся идиота в лётных комбинезонах, обнявшись, смотрят в камеру. Он взял рамку в руки. Его пальцы дрожали.
Он не швырнул её об стену. Не разбил. Он просто опустил её фотографией вниз на полку.
Потом он взял ключи от машины, вышел из дома и уехал. Он не знал куда. Просто ехал, пока не оказался на каком-то заброшенном поле, похожем на то, где нашли Тёма.
Он вышел из машины. Ночь была ясной, звёздной. Он смотрел вверх, на эти холодные огни, и ему казалось, что он видит там два силуэта. Два парашюта. Одного человека.
«Третий лишний, – подумал он. – Это я».
Он был лишним в их тайне. Лишним в их отцовстве. Лишним в своей собственной жизни.
Он просидел так до самого утра. А когда взошло солнце, он завёл машину и поехал обратно. Не потому, что простил. Не потому, что понял. А потому, что ему больше некуда было идти. И потому, что там, в том доме, оставался маленький, ни в чём не повинный мальчик по имени Иван, который теперь был единственной ниточкой, связывающей его с тем, кого он когда-то считал братом.
Он вернулся домой. Катя сидела на том же месте, на кухне, бледная, с красными от слёз глазами. Она смотрела на него с немым вопросом.
Он не сказал ей ни слова. Просто прошёл мимо, зашёл в комнату к Ване. Малыш бодрствовал, лежал в кроватке и разглядывал мобиль. Увидев Дениса, он улыбнулся своей беззубой, доверчивой улыбкой.
Денис посмотрел на него. Долго-долго. И в его душе, разорванной на части, что-то дрогнуло. Нежность? Чувство долга? Или просто привычка любить этого ребёнка, которую уже не вырвать с корнем?
Он наклонился, взял Ваню на руки. Тот доверчиво прильнул к его груди.
— Всё в порядке, сынок, – прошептал Денис, и его голос сорвался. – Всё в порядке. Папа здесь.
Он не знал, кто он теперь этому ребёнку. Но он знал, что не сможет его оставить. Потому что в этом мальчике навсегда осталась частичка того, кого он любил больше жизни. И кого, возможно, уже никогда не сможет простить.
Он вышел с ребёнком на руках на кухню. Катя смотрела на него, затаив дыхание.
— Я записался на курсы инструкторов, – тихо сказал он, глядя в окно. – Парашютов хватит на всех. Больше никаких договоров.
Он не смотрел на неё. Он смотрел в небо. Туда, где навсегда остался его лучший друг, его брат, отец его ребёнка. Третий лишний, который пожертвовал всем, чтобы их втроём – он, Катя и Ваня – могли жить дальше.
И Денис понял, что им предстоит научиться жить с этим. С этой страшной, разрывающей душу правдой. С этим вечным, невысказанным вопросом, который будет висеть в воздухе их дома, как нераскрытый парашют.
«Мы больше не прыгаем вдвоём, – думал он, качая на руках Ваню. – Мы учимся жить втроём – я, Катя и его тень».
А в кармане его куртки, как вечное напоминание, лежал браслетик из роддома. Подарок от мёртвого отца живому сыну.
И вечное проклятие для того, кто остался в живых.
Спасибо за внимание! Обязательно оставьте свое мнение в комментариях.
Прочитайте другие мои рассказы:
Не забудьте:
- Поставить 👍 если Вам понравился рассказ
- Подписаться 📌 на мой канал - https://dzen.ru/silent_mens