«Холодная линия» — последний рубеж для тех, у кого не осталось даже сил звать на помощь, для тех кому надо просто выговориться. Они шёпотом признавались в самом страшном: в своём бессилии. Каждую ночь Артём был тем, кто ловил этот шёпот. Не давал ему кануть в никуда. Он не давал советов, ему было запрещено. Он просто был, просто слушал. И молчал, как эхо в бездне.
Дежурство в эту ночь ничем не отличалось от сотен предыдущих. За окном хлестал осенний дождь, превращая город в размытое пятно света и теней. Три часа семнадцать минут. Артём сделал глоток остывшего кофе, чувствуя, как горьковатая жидкость обжигает желудок. На линии была женщина, её голос вибрировал от слёз, которые она пыталась сдержать.
– Он ушёл. Забрал ребёнка. Сказал, что я сумасшедшая…
Артём молчал, давая ей выплакаться. Его пальцы бессознательно сжимали край стола, костяшки побелели. Он видел за этими словами не просто несчастную женщину. Он видел свою мать, много лет назад, после похорон Антона. Такую же сломленную, такую же одинокую.
Когда звонок оборвался, он на мгновение закрыл глаза, смахнув влагу с ресниц. Выгорание? Нет. Это было слияние. Его боль давно научилась резонировать с болью других, превращаясь в низкочастотный гул, от которого ночами сводило челюсти.
И тут — новый звонок. Аноним. Включен анти-АОН. Щелчок подключения линии и больше ничего. Тишина в наушниках была настолько густой, что он слышал собственное сердцебиение.
— Алло? — прошептал чей-то голос. Молодой, сорванный, полный такой тоски, что по коже Артёма побежали мурашки. — Кто-нибудь… кто-нибудь тут есть?
— Да, я вас слушаю, — ответил Артём, и его собственный голос показался ему чужим.
— Меня Степан зовут, — проговорил парень, и слышно было, как у него предательски дребезжат зубы. Словно он замёрз. Но дело было не в холоде. — Я… я просто хотел, чтобы кто-то знал. Что я ещё тут. Живой. Вот и всё.
И снова тишина. Но какая! Она была живой, пульсирующей, наполненной всем, что Степан не решался сказать. Артём не перебивал. Он дышал в такт этому молчанию, становясь соучастником. Он слышал скрип половиц в квартире Степана, отдалённый гул машин за окном, сдавленный вздох. Это была симфония одиночества, и Артём был её единственным слушателем.
— Ладно… Всё, — голос Степана дрогнул. — Спасибо. На сегодня… на сегодня всё.
И линия отключилась.
Артём откинулся на спинку кресла, чувствуя странную пустоту. Обычно после звонка он мысленно ставил галочку и двигался дальше. Сейчас же в комнате повисло незримое эхо.
На следующую ночь, ровно в три, звонок повторился.
— Это опять я, Степан, — сказал он, и на этот раз от него пахло перегаром, едким и сладким. Как бы странно это не звучало, но Артём научился различать эти запахи по голосу собеседника. — Не спится. Думал, может, ты на смене.
— Я всегда на смене, — тихо ответил Артём.
И понеслось. Ночь за ночью. Степан звонил и говорил обрывками. О долгах, которые копились, как снежный ком, грозя раздавить его. О девушке Лере, которая ушла, бросив: «С тобой утонешь, а я плавать хочу». О страхе перед отцом, бывшем военном, чей взгляд мог пригвоздить к месту, и перед которым Степан боялся признаться, что он — никчёмный, ни на что не способный сын.
Артём слушал. И с каждым разом в этом надломленном голосе он слышал всё более чёткие ноты собственного прошлого. Тот же страх подвести. Та же ядовитая мысль: «Лучше бы меня не было». Тот же ужас перед молчанием родных людей, которое больнее любого крика.
Однажды Степан позвонил трезвый. И от этого было ещё страшнее.
— Знаешь, а я сегодня мимо зеркала прошёл, — его голос был плоским, выцветшим. — И не узнал себя. Там кто-то чужой. Глаза пустые.
— Степан, послушай меня, — Артём почувствовал, как по спине ползёт ледяная волна. Он нарушал правило, но уже не мог молчать. — Ты не должен быть с этим один. Есть врачи, психологи. Я могу помочь найти…
— Нет! — отрезал Степан, и в его голосе впервые вспыхнул огонь. Отчаяния. — Никому я там не нужен! Понимаешь? Ни-ко-му! Только здесь. Только в этой чёртовой трубке! Ты — мой свидетель. Доказательство, что я ещё дышу, ещё чего-то стою!
Артём сжал руками гарнитуру на голове так, что пластмасса затрещала. Он хотел крикнуть: «Это неправда! Ты нужен! Я, вот, слушаю тебя!». Но слова застряли в горле комом. Потому что он уже проходил этот путь. Своему брату он тоже не смог доказать, что тот нужен. И в итоге получил лишь тишину в ответ.
— Я буду ждать твоего звонка завтра, — тихо сказал Артём, чувствуя себя беспомощным. — Обещай, что позвонишь.
— Ладно, — прошептал Степан. — Обещаю.
И вот настала та самая ночь. Три часа. Дождь за окном стих, сменившись ледяной моросью. Монитор отбрасывал синеватый свет на напряжённое лицо Артёма. Он неотрывно смотрел на экран, ожидая заветного всплывающего окна.
Три пятнадцать.
Три тридцать.
Четыре.
Тишина…
Сначала он подумал, что проблемы со связью. Проверил линию. Всё работало. Позвонил сам себе с рабочего телефона — да, звонок проходит.
Но звонка от Степана не было.
Артём встал и начал метаться по своей маленькой комнате. Его дыхание стало частым, прерывистым. В висках застучало. Перед глазами встал образ — не Степана, а Антона. Его брата. Стоящего на балконе. И его собственная спина, уходящая в квартиру, потому что он не нашёл слов. Потому что ему показалось, что брату нужно побыть одному.
– Одному… — это слово прозвучало в его голове, как приговор.
Он подошёл к окну и упёрся лбом в ледяное стекло. Город спал. Где-то там, в одной из тысяч тёмных квартир, мог лежать молодой парень, который обещал позвонить. И не позвонил.
И Артём с абсолютной, кошмарной ясностью понял: он не может позволить повториться этому молчанию. Даже если за это придётся заплатить всем.
Тишина давила на Артёма, стала физической, густой, как смог, заполняющей лёгкие и не дающей дышать. Семь дней Артём отсчитывал каждую минуту, сидя в своей звуконепроницаемой кабине, и ему казалось, что время специально замедлило свой бег, чтобы растянуть его муку. Монитор, обычно живший множеством мигающих окон, теперь был пуст и безразличен. Он смотрел на него, пытаясь силой воли вызвать тот самый, единственный звонок.
Он пытался работать. Поступали другие вызовы. Но в каждом сломанном голосе, в каждом шёпоте отчаяния ему чудились интонации Степана. Пожилая женщина, потерявшая мужа, говорила: «Я не знаю, как жить дальше», — и Артём слышал за этим Степаново: «Никому я не нужен». Молодой парень, выгнанный с работы, твердил: «Я полное ничтожество», — и это было эхом другого, такого же потерянного голоса. Фразы цеплялись за его сознание, как крючья, разрывая старый, едва затянувшийся шрам. Шрам, оставленный его братом.
Перед глазами снова и снова вставала та картина, яркая и болезненная, будто всё случилось вчера. Лето. Душный вечер. Он, только что вернулся с работы, уставший и раздражённый. Антон, его младший брат, стоял на балконе их общей квартиры, опершись на перила и глядя куда-то вдаль. За его спиной угасал закат, окрашивая небо в багровые тона.
– Антон, иди ужинать, — бросил тогда Артём, проходя в комнату.
Брат не обернулся.
– Потом, — тихо ответил он.
Артём помнил, как его тогда это разозлило. Вечно задумчивый, вечно витающий в облаках. Вечный «потом».
– Да брось ты свои депрессии! Миллионы людей с куда большими проблемами живут, а ты тут нос повесил! — это были его последние слова, брошенные через плечо, полные раздражения и непонимания.
Он не видел лица брата. Только его спину. Сгорбленные плечи. И затем… затем тихий, почти невесомый кувырок вперёд, через перила. И всё. Больше — ничего. Ни крика, ни звука падения. Только нарастающий, чудовищный гул тишины, ворвавшийся в квартиру с распахнутой балконной двери.
Эта тишина преследовала его все десять лет. Она жила в нём, как паразит, выедая всё светлое. Именно она привела его на «холодную линию». Глупая, наивная попытка замолчать ту, прошлую тишину. Заполнить её чужими голосами, чужими слезами. И вот теперь всё шло по тому же сценарию. Снова он не услышал. Снова не догнал. Снова остался наедине с оглушающим безмолвием.
На седьмой день его вызвала начальница, Марина Сергеевна. Её кабинет был таким же минималистичным и бездушным, как и всё здесь: стол, компьютер, пара стульев. Сама Марина, женщина лет пятидесяти с уставшим, но неумолимо острым взглядом, допивала чашку кофе.
– Артём, присядь, — сказала она, отодвинув чашку. Её голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь.
Он молча сел, чувствуя себя школьником, вызванным к директору.
– На тебя жалуются. Последнюю неделю. Говорят, ты отстранённый, пропускаешь ключевые реплики, абоненты чувствуют, что ты не в контакте. Это выгорание? — она уставилась на него, и её взгляд, казалось, видел насквозь.
Артём попытался соврать. Собрать остатки профессионализма.
– Нет, Марина Сергеевна. Просто… личные проблемы. Временные. Всё наладится.
– У нас тут не «личное», Артём, — её голос стал твёрже. – Ты знаешь правила лучше многих. Конфиденциальность. Дистанция. Мы — слух, а не спасательный круг. Мы — последнее «я тебя слышу», а не «я тебя спасу». Как только ты начинаешь думать, что можешь кого-то спасти, ты уже не специалист. Ты подпускаешь их слишком близко. И сгораешь. Я не могу допустить, чтобы ты сжёг себя и навредил абонентам.
– Я никому не навредил! — вырвалось у него, и он сам испугался горячности своего тона.
– А где тогда твой регулярный ночной абонент? Степан? — Марина прищурилась. – Он звонил тебе неделю подряд, а потом пропал. Система зафиксировала. Ты не заполнил отчёт о его последнем звонке. Где он, Артём?
Этот вопрос прозвучал как удар под дых. Он не знал, что ответить. Правда была у него на языке: «Я не знаю. И это сводит меня с ума». Но он не мог этого сказать. Это было бы признанием в своей профнепригодности. В своей слабости.
– Он… он перестал звонить. Бывает, — пробормотал он, опуская глаза.
– Бывает, — холодно повторила Марина. – Вот именно. Люди уходят. Это их выбор. Наша задача — принять этот выбор, а не бросаться вдогонку. У тебя неделя, Артём. Приведи себя в порядок. Иначе я вынуждена буду отстранить тебя от работы. Иди.
Он вышел из кабинета, и по его спине разлилась волна жара, а затем ледяного холода. Его трясло. Руки сжимались в кулаки. Гнев, дикий, неконтролируемый, кипел в нём. Гнев на Марину, на её бесчеловечные правила. На систему, созданную для того, чтобы констатировать смерть души, но не предотвращать её. Но больше всего — гнев на самого себя. За слабость. За то, что снова оказался в этой точке. В точке, где он был бессилен.
– Слишком поздно, — прошептал он себе, закусывая губу до крови. Правила? Дистанция? Пусть. Он уже пересёк эту черту. Он не мог просто сидеть и ждать, зная, что где-то там, в холодной ночи, Степан, возможно, повторяет путь его брата.
Решение пришло мгновенно. Он шёл до конца. На увольнение. На суд. На что угодно.
В архиве, куда имели доступ только технические специалисты, было темно и прохладно. Артём, используя старый пароль, который ему не должны были продлевать, но продлили по ошибке, вошёл в систему. Его пальцы летали по клавиатуре, вызывая на экран записи. Он искал всё, что связано с номером Степана. Записи звонков. Логи.
Сердце бешено колотилось, каждый щелчок мыши отдавался в висках громом. Он нарушал главный закон. Закон конфиденциальности. Он превращался в того, кого сам же всегда презирал — в надзирателя, в нарушителя личных границ. Но иного выхода не было.
Он надел наушники и погрузился в прошлое. В голос Степана. Он слушал его снова и снова, выискивая малейшие зацепки, крупицы информации, которые парень невольно ронял в своих монологах.
– …эта чёртова пятиэтажка, как сарай, вся красная, облупившаяся… — голос Степана, пьяный и усталый.
Артём замер. Пятиэтажка. Красная. Он пролистал карты города, ища районы со старой кирпичной застройкой. Заводской район. Там были такие дома.
– …ларек у нас на углу, бабулька там орешки продаёт, кедровые… пахнет всегда шишками… — ещё один обрывок.
Артём звонил в районную администрацию, делая вид, что ищет родственника. Да, в том районе был один ларек с орехами. На углу улиц.
– …живу на пятом этаже, из окна берёза торчит, одна, кривая такая… всю жизнь её вижу… — это было на последнем, предсмертном звонке.
Артём едва дышал. Он собирал пазл. Расследовал дело, где уликой была человеческая жизнь. Он звонил в управляющие компании, описывал дом, район, ориентиры. Наконец, он получил адрес. Улица Трудовая, 18, кв. 45.
Он прыгнул в свою машину и помчался по ночному городу, не замечая ни света светофоров, ни пешеходов. В ушах стоял гул. В груди — ледяной ком. Он боялся того, что найдёт. Но ещё больше он боялся не найти ничего.
Подъезд был таким, каким он его и представлял по голосу Степана — грязным, пропахшим сыростью, старым табаком и отчаянием. Он бежал по лестнице, не в силах ждать лифта, его шаги гулко отдавались в тишине. Пятый этаж. Дверь с номером 45.
Она была выбита. Дерево вокруг замка расколото, щель зияла, как чёрная рана.
Сердце Артёма упало и разбилось где-то в подошвах ботинок. Он медленно, будто в кошмарном сне, оттолкнул дверь и вошёл внутрь.
Полупустая квартира. В прихожей — груда старой обуви. В зале — голый матрас на полу, скомканное одеяло. На кухне — пустая пачка дешёвого чая, три пустые бутылки из-под водки «Андреевская» и крошки хлеба на столе. Больше ничего. Ни книг, ни фотографий, никаких следов жизни. Словно здесь жило привидение, которое вот-вот должно было исчезнуть.
Артём прислонился к косяку, чувствуя, как подкашиваются ноги. Всё. Конец. Он опоздал. Очередной раз опоздал. Он проиграл. Молчание снова победило. Он уже готов был рухнуть на пол, сражённый этой мыслью, как вдруг его взгляд упал на клочок бумаги, застрявший под ножкой кухонного стула. Жёлтый, смятый листок.
Механически, почти не надеясь, он поднял его. Это была выписка из приёмного отделения городской больницы №3. Имя: Степанов Степан Викторович. Дата: недельной давности. Диагноз: острое химическое отравление, вероятно, в результате преднамеренного приема лекарственных средств в сочетании с алкоголем. Состояние при поступлении: тяжёлое, без сознания. И ниже — штамп, от которого перехватило дыхание: «Перевод в клиническую больницу №6 для дальнейшего лечения».
Он не умер. Его успели. Его спасли. Он был в больнице. Он был жив!
В глазах потемнело от прилива адреналина. Артём, не помня себя, выбежал из квартиры, сжимая в потной ладони злосчастный клочок бумаги. Он летел вниз по лестнице, не чувствуя под собой ног. У него не было ни плана, ни прав, ни полномочий. Было только одно знание, прожжённое в мозг: он должен успеть. Успеть сказать. Слова, которые десять лет давили ему грудь, рвались наружу. Слова, которые он не сказал Антону. Слова, которые, возможно, ещё не было поздно сказать Степану.
Он сел в свою машину, завёл мотор и резко рванул с места, даже не пристегнувшись. Больница №6 была на другом конце города. Ночь. Пустые улицы. Он мчался, обгоняя время, пытаясь догнать упущенное, пытаясь обогнать собственное прошлое, которое дышало ему в спину ледяным дыханием.
Коридор больницы был бесконечным, ослепительно-белым туннелем, уходящим в никуда. Воздух гудел от слышимого только на подсознании напряжения и был пропитан тяжёлым, тошнотворным коктейлем запахов — хлорки, лекарств и чего-то сладковато-приторного, отчего невольно сводило желудок. Артём шёл, и каждый его шаг гулко отдавался в пустом пространстве, смешиваясь с бешеным стуком его собственного сердца. Оно колотилось где-то в горле, мешая дышать. Двадцать шагов до палаты № 407. Они казались ему дорогой на эшафот. Что он увидит за этой дверью? Пустое место? Замёрзшее, безжизненное тело? Или, что было бы страшнее, — полное равнодушия лицо, из которого ушла последняя искра?
Он вспомнил лицо Антона на похоронах. Восковое, спокойное, чужое. И его собственную пустоту тогда, ледяной кокон, из которого он не мог вырваться годами. Нет, он не мог допустить этого снова. Не мог.
Силы оставили его прямо перед дверью. Он прислонился лбом к прохладной крашеной поверхности, пытаясь унять дрожь в коленях. Из-за двери доносились приглушённые звуки — шипение кислорода, мерный пик аппарата. Жизнь, висящая на волоске. Его собственная жизнь, казалось, тоже балансировала на лезвии ножа в этот момент.
Собрав всю свою волю, он открыл тяжёлую дверь и вошёл.
Палата была залита холодным светом люминесцентных ламп. На единственной койке, казавшейся огромной посреди этого белого безмолвия, лежал Степан. Лицо — серое, землистое, с синеватыми тенями под закрытыми глазами. Губы — потрескавшиеся, бескровные. Одна рука, исхудавшая, с выступающими венами, была привязана к поручню койки, чтобы он случайно не выдернул капельницу. Из-под тонкой больничной простыни угадывался жалобный, худой контур тела. Он не жил — он доживал. И в этой неподвижности было что-то окончательное, словно он уже наполовину ушёл в небытие.
Артём стоял на пороге, не в силах сделать ни шага. Ком сжал его горло, и в глазах заструились предательские слёзы. Он смахнул их тыльной стороной ладони с грубым, раздражённым движением.
— Степан, — его голос сорвался на шепот, хриплый и неслышный.
Парень не шелохнулся.
— Степан! — позвал он громче, отчаяннее.
Веки Степана дрогнули. С невероятным усилием он медленно, мучительно медленно приоткрыл их. Глаза, некогда полные боли и гнева, теперь были просто пусты. Тусклые, бездонные озёра, в которых утонула вся его молодость. Он безучастно скользнул взглядом по Артёму, не выражая ни удивления, ни радости, ни страха. Полное отсутствие чего бы то ни было.
— Ты… откуда? — прошептал он, и его голос был похож на скрип ржавой двери. В нём не было жизни.
Артём подошёл ближе, его ноги были ватными. Он опустился на табурет у койки, и тот жалобно скрипнул.
— Я нашёл тебя, — сказал Артём, и его собственный голос показался ему чужим. — Нарушил все твои границы. Все наши правила. Взломал архив, слушал наши старые разговоры. Ездил по всему городу. Просто чтобы… чтобы убедиться.
— Зачем? — в этом вопросе не было даже любопытства, лишь усталая констатация факта. — Я же всё равно уже мёртвый. Просто тело ещё не знает.
Эти слова, сказанные с такой леденящей простотой, пронзили Артёма острее любого ножа. Он видел ту же пустоту. Ту, что когда-то была в его брате. И он понял: стандартные слова утешения, профессиональные методики — всё это прах и тлен перед лицом такой тьмы. Оставалось только одно. Голая, ничем не приукрашенная правда. Его правда.
— Я не пришёл тебя спасать, Степан, — тихо начал он, глядя не на парня, а куда-то в пространство за его спиной, в своё прошлое. — У меня не получилось спасти одного человека. И я живу с этим уже десять лет.
Он замолчал, собираясь с силами. Рассказать это вслух — значило заново пережить, разбередить рану, которая, казалось, уже затянулась. Но иного пути не было.
— Его звали Антон. Мой младший брат. Он был похож на тебя. Такая же ранимая душа. Всегда казалось, что он чувствует мир острее, больнее других. А я… я был старшим. Должен был быть опорой, защитой. А стал… палачом.
Он сжал кулаки, чувствуя, как по его лицу катятся горячие слёзы. Он не пытался их остановить.
— В тот вечер он стоял на балконе. А я был в комнате. Я видел его спину. И вместо того, чтобы подойти, обнять, спросить «что случилось?», я… я сказал ему: «Брось свои депрессии! Миллионы людей с куда большими проблемами живут!». Последнее, что он услышал от меня, был мой раздражённый, злой крик. А потом… потом он просто шагнул вперёд. Молча. И всё.
Артём содрогнулся, его плечи затряслись. Он плакал открыто, беззвучно, годами копившиеся слёзы жгли его щёки.
— И всё, что я делал после этого, Степан… Вся моя работа на этой линии… — он с силой ткнул себя в грудь, — это была одна сплошная, огромная ложь. Попытка доказать самому себе, что я могу хоть кому-то помочь. Что я не бесполезный брат-убийца. Я слушал тебя и слышал его. Думал, если я спасу тебя, то как бы искуплю свою вину. Но я ошибался. Я шёл к тебе не ради тебя. Я шёл к тебе ради себя. Я такой же эгоист, каким был тогда.
Он поднял на Степана заплаканные глаза, ожидая увидеть в них осуждение, отвращение. Но увидел нечто иное.
Степан смотрел на него. И в его пустых, мёртвых глазах что-то дрогнуло. Лёд тронулся. Сквозь толщу равнодушия и отчаяния пробивалась первая, слабая искра. Искра узнавания. Понятия.
— Я… я не твой брат, — прошептал Степан, и в его голосе впервые зазвучала не боль, а что-то человеческое. Сожаление. Понимание.
— Я знаю, — Артём вытер лицо рукавом. — Но я пришёл, чтобы сказать тебе то, что не сказал ему. Что ты не один. Что эта боль… она проходит. Не полностью. Никогда полностью. Она остаётся с тобой, как шрам. Но она перестаёт быть единственным, что ты чувствуешь. И чтобы ты знал… — его голос снова дрогнул от нахлынувших чувств, — чтобы ты знал, что какой-то чокнутый, чужой тебе человек, дошёл до сумасшествия, нарушил кучу законов, дошёл до самого дна, лишь бы найти тебя. Потому что твоя жизнь, Степан, твоя одна-единственная жизнь, для кого-то оказалась важнее всех правил на свете. Для меня.
Он замолчал, исчерпав себя до дна. В палате воцарилась тишина, но это была уже не та, гробовая тишина отчаяния. Она была живой, наполненной биением двух сердец, двумя историями боли, которые наконец-то нашли друг друга.
И тогда случилось то, чего Артём не ожидал. По щеке Степана, по его серому, исхудавшему лицу, медленно, преодолевая каждую пядь кожи, покатилась тяжёлая, единственная слеза. Она блеснула в свете лампы и упала на больничную подушку, оставив тёмное пятно. Потом вторая. Третья. Он не всхлипывал, не рыдал. Он просто плакал. Тихо и сокрушительно. Он плакал за все свои невыплаканные слёзы, за всю свою непрожитую боль. Впервые не в безликую, холодную телефонную трубку, а глядя в глаза живому, такому же израненному человеку, который понял его без единого слова.
— Мне… мне так страшно, — выдохнул он, и в этом простом признании был слышен крик его души, наконец-то нашедший выход.
— Я знаю, — просто сказал Артём. — И это нормально — бояться.
Он не уходил ещё долго. Они не говорили о будущем, не строили грандиозных планов. Они просто были. Два потерпевших кораблекрушение человека, нашедшие друг друга в бушующем океане одиночества, чтобы разделить тяжесть этого одиночества. Артём держал его за руку — ту, что была свободна от капельницы. И Степан не отнимал её. Его пальцы были холодными, но в них уже теплилась жизнь.
Прошло несколько месяцев. Артём уволился с «холодной линии». Он больше не мог быть безликим слушателем в трубке. Он открыл маленький частный кабинет, где работал с теми, кто прошёл через самое страшное. Он больше не боялся тишины, потому что научился слышать в ней не эхо прошлых ошибок, а возможность для нового диалога.
Однажды вечером, разбирая бумаги у себя в кабинете, он услышал звонок на своём старом, личном номере, который когда-то, в порыве отчаяния, назвал Степану. Сердце на мгновение ёкнуло. Он посмотрел на экран — незнакомый номер. Сделав глубокий вдох, он поднёс трубку к уху.
— Алло?
В трубке на секунду воцарилась пауза.
— Артём? Это Степан.
Его голос. Артём узнал его сразу. Но какой это был голос! Он был ровным, твёрдым. В нём не было прежней дрожи, не было надлома. В нём была… жизнь.
— Я… — Степан сделал небольшую паузу. — Я сегодня держусь. Не идеально, бывает, знаешь, накатывает. Темнота подступает. Но я держусь. Хожу к психологу. Нашёл работу, простую, но свою. И… — он снова замолчал, и Артём услышал в трубке его лёгкую, почти счастливую улыбку. — И я просто хотел, чтобы ты знал.
Эти простые слова прозвучали для Артёма как самая великая победа. Гораздо важнее любого спасения, любого подвига. «Я держусь». Два коротких слова, которые значили больше, чем все тома по психологии.
Артём закрыл глаза. Он не стал давать советов. Не стал спрашивать о деталях. Он просто слушал. И в этой новой, другой тишине, не было ни вины, ни горечи, ни отчаяния. В ней был тихий, хрупкий, но невероятно прочный мир. Мир, который они оба заслужили.
— Спасибо, что позвонил, Степан, — тихо, почти шёпотом сказал он, и его голос был полон тепла, которого так не хватало в его старой работе.
— Спасибо, что нашёл меня тогда, — так же тихо ответил Степан.
И положил трубку.
Артём сидел в тишине своего кабинета, а за окном зажигались огни вечернего города. Жизнь, страшная, несправедливая, но всё же прекрасная в своём упорстве, продолжалась. Он подошёл к окну и смотрел на эти огни, на эти тысячи одиноких окон, в каждом из которых кипели свои драмы, свои боли и свои маленькие победы.
Спасибо за внимание! Обязательно оставьте свое мнение в комментариях.
Прочитайте другие мои рассказы:
Не забудьте:
- Поставить 👍, если Вам понравился рассказ