Кукушки. Глава 71.
Ускользнуть незаметно из избы, где все были заняты сватовством ему удалось с трудом и Парфений скорым шагом пошагал прочь от веселья, слышимого даже на улице. Тяжко было на его душе.
Тяжко и маетно от того, что выбрала Манефа не его. Хоть и пошустрее себя он считал, а всё же обошёл его братец на повороте. Почему бывают в стручке все горошины ровные и красивые, а одна кривобокая или того хуже червивая? Так и в семье разными рождаются детки, а ведь одним молоком вспоены и на одних материнских руках когда-то лежащие. Не был Парфений плохим, любил родных, как умел, но владела им обида вселенская, казалось, что Леониду больше благоволят и поблажек больше дают. Беспокоило его это очень, боялся, что поднимется братец, а он так на задворках и останется.
-Уеду, -подумал он, -далеко уеду, ещё поплачутся они обо мне!
Шагал Парфений по деревенской улице, загребая лаптями опавшие листья, головы не поднимал, до того обида клонила его к земле. Злился безбожно на отца, отправившего первым сватов для брата, на мать, вставшую на сторону мужа, на сестру, не нашедшую слов утешения, но сильнее всего на Леонида. Савва, шагавший ему навстречу даже не признал в этом насупленном парне, прошедшем мимо него одного из нохрят, а когда узнал, развернулся назад и бросился догонять.
-Эй, милок, - позвал он Парфения задыхаясь от быстрого шага, -ты чего такой смурной али случилось что? –спросил он, когда тот замедлил шаг.
-А тебе какая неминя об том знать? Али забыл, как висел на нашей сосне давеча? – вопросом ответил тот на вопрос, -иди куда шёл, -неприветливо сказал Парфений ничуть не заботясь о том, что отвечает так непотребно человеку старше себя. Закрепилась за Саввой дурная слава, зацепилась как репей к собачьему хвосту, враз и не отдерешь. Нет у людей почтения к пьянице и пустослову, оттого и зубоскалит Парфений не боясь людского осуждения.
-Что ж тятя тебя не научил со старшими-то разговаривать? –не унимался Савва, -я ж по доброте своей душевной спросил, вижу не в себе ты, паря, как не помочь? А иду я к Ярмиловым на пасеку, сам Илья Феодулович меня зазывал.
Илья Ярмилов, о котором шла речь жил бирюком, на выселках, сторожа свою большую пасеку. Имелась здесь изба и все пристройки при ней, жила при Илье вторая жена, также бесплодная, как и первая, развенчанная с ним по этой причине. Хоть и ходили по деревне слухи, что виноваты в том, что в Ярмиловых нет детей вовсе не жёны, а сам Илья, да только кто мужика в том обвинит, ясно же всем –бабы пустоцветы достались ему. Но и вторая жена даже понести от него не смогла, будто проклял кто. Мужику бы смириться, да покаяться, а он пить начал, да бабу свою поколачивать словно это она виновата во всех его грехах.
-Пасека говоришь? –Парфений, услышав слова Саввы остановился и повернулся к нему, -а ну, айда, глянем, что там и как! Давно хотел узреть всё своими глазами, а то братец мой все уши про неё прожужжал, только тятя запретил нам к ней даже на пядь приближаться!
Пасека Ильи находилась в усторонке от села и для защиты от медведей и скота была ограждена высохшими от времени срубленными деревьями, верхушки которых были направлены наружу, а комли –внутрь. Такой густой древесный вал был неприступен для скота, который мог зайти на пасеку и опрокинуть ульи. Но и этого хозяину пасеки было мало, выставил он вокруг неё плетень и обвел ещё рвом. Любили деревенские ребятишки лазать на пасеку, пытаясь преодолеть все приветствия и доказать дружкам свою ловкость и храбрость.
-А что Илья Феодулович не погонит прочь незваного гостя? –спросил он Савву, стараясь приноровиться к его мелкому шагу.
-Это как на него найдёт, -ответил ему попутчик, -бывало мне от ворот поворот показывал и даже за плетень не пускал, -а бывало, что и жить при пасеке разрешал, славное время было тогда. Илья-то медовуху знатную делает, -пояснил он, -и что интересно, пьёшь её чепарушку за чепарушкой и не в одном глазу, а потом бац и встать не можешь, ноги не держат.
-Питие-грех большой, так наставник говорит, -ответил ему Парфений, -не по энтому я делу, дядька Савва, хочется хоть одним глазком на пасеку взглянуть.
-Это можно, -ускорил шаг он, увидев впереди заваливающийся на бок плетень пасеки, -дело хозяйское, можешь и не приголубливать медовуху-то, мне больше достанется!
Внутри пасеки стояли вертикально несуразные колоды прямо на земле, кособокие, с худыми крышами, вдали виднелся такой же дом, словно ребятёнком излаженный. Косо рубленные оконца подслеповато щурились на пришедших людей. Парфений, пока шли они до избы, всё вертел головой, успевая приметить и неухоженный участок, и инструмент сваленный в беспорядке под навесом.
Хозяин, весь какой-то всклоченный и неаккуратный, с крошками в бороде встретил их на крыльце.
-Ну, -сказал он неприветливо, -чего пожаловали, чего надобно?
-Без дела пришли, Илья Феодулович, так как приглашали вы нас в гости на днях, -подобострастно ответил ему Савва.
-Кого это вас? Не припомню, чтобы я младшего нохренка в гости зазывал, али ты последний ум пропил Савва?
-Не бранись, не бранись, Илюшенька, пусть мальчонка тут побудет малость, интересуется пасекой-то он, ты мне вот что скажи созрела медовуха-то или ещё дойти должна?
-Созрела, -хозяин спустился с крыльца и отправился к колченогому столику, притулившемуся к березе. Здесь же стояли две наспех сколоченные скамьи и жбанчик на столе. Парфению всё было в диво. В доме отца мебель стояла красивая, прочная, во дворе всё под метелку выметено, а в стайках чище чем сейчас на пасеке у Ильи. Мужчины присели к столу, наливая из жбанчика пахучую жидкость в ковш.
-Айда к нам, -позвал его Савва, потирающий ладошки при виде медовухи, -хозяин угощает, грех отказываться, -сказал он, показав свободное место рядом с собой.
Чем кто соблазнится, тем и других соблазняет, говорят в народе. Сложно не податься соблазну, когда двое тебе говорят пей. Держался Парфений недолго, когда Савва между делом трепанул, про то, что ездят нынче сваты по Кокушкам, значит жди свадьбы вскоре, так сразу рука к ковшу и потянулась. Глотнул медовухи Парфений, не понравилась сначала, горло опалила, дыхание перехватила, а потом как по маслу пошла, только рука успевает поднимать.
Савва тут же у берёзы примостился, привычное дело, хозяин бросил на него сверху лопотину и все дела. А вот Парфёнка домой покопатил. Невдомёк ему, что смеются вслед ему люди, ведь не идёт, ползёт почти, расхристанный, пояс и шапка незнамо где, борода в пыли и в одном лапте. Как до Нохриных эта новость дошла, Леонид живо лошадь запряг да за братцем отправился, а народу новая потеха, тот Парфения в телегу сажает, а выпивший обратно на дорогу валится.
Покраснел Леонид от натуги, а больше от злости и стыда, кое-как довёз брата до дома. А тут уж тятя с матерью дожидаются, стоят, руки в боки, глаза молнии метают, ах стыдоба-то какая!
-Тащи охальника к колодцу, -скомандовал Семён сыну, -да водой поливай пока не обыгается!
-Испростынет, Сёмушка, холодно ведь уже, -возразила ему Феша, -да и вода в колодце ледяная! Пущай в малухе отоспится, а как в разум придёт, так и разговоры с ним вести станем, -предложила она.
-Да делайте, что хотите! –махнул на неё рукой муж, -только поутру разговор с ним серьезный будет и ты вмешиваться не моги, не то и тебе на орехи достанется! Виданое ли дело, чтобы Нохрины да так себя на Кокушках показали! Сгорбившись от увиденного, он ушёл в избу, а Феша, Леонид и Емилия принялись устраивать своего пивуна.
Пробуждение для Парфения было адовым, сильно болела голова, тошнота подступала, а во рту стояла такая сушь что собственный язык казался ему чужим и огромным. Он поднялся на скамье, недоуменно рассматривая грязную рубаху с отсутствующим поясом и такие же грязные, босые ноги.
Парфений встал, чуть качнувшись на ногах от головокружения и пригнув голову в низенькой двери с трудом вышел во двор. Домочадцы были все здесь, при деле. Емилия несла молоко в крынке, укоризненно покачала головой при виде брата, Леонид, с охапкой дров в руках присвистнул, а отец, сидевший на завалинке поманил рукой.
-Ну и запах от тебя идёт! –сказал он сыну, когда тот подошёл, -ступай для начала в баню, подтопили для тебя с утра, да отмойся там хорошенько. Рубаху и портки сам стирать станешь! Матери твоей велено даже не касаться их, свинья грязь завсегда найдёт, как не старайся её в чистое приодеть! Разговор у нас с тобой будет серьезный так что не мешкай, работа сама себя не сделает, а вы с Леонидом ещё не все борти посмотрели!
Баня была едва теплой, на два полешка, вода ледяной, но хорошо приводила в чувство. Сначала он долго пил, пока не заныли зубы, потом спешно обтер вехоткой тело, с благодарностью подумав о матери, оставившей для него чистую одежду в предбаннике. Зябко поводя мокрыми под рубахой плечами после, быстро прошагал в избу на разговор к отцу, пока мылся принял он решение и сейчас немного трусил от того, как тот отреагирует на него.
-Значится так! –сказал ему отец, когда он вошёл в дом, - пост в течение целого года держать станешь за вчерашнее твоё прегрешение, и, соответственно, 600 земных поклонов ежедневно назначаю тебе! Про сватов забудь! Пока решение моё не исполнишь, не бывать твоей свадьбы вовеки веков! Да и с развлечениями придётся повременить! Не до того теперича! Дома сидеть станешь! Огорчил ты меня знатно сын! Мать уж с утра к наставнику ушла, в молитве твоё прегрешение отмаливать станет. Ясно ли я сказал, али какие –то тебе ещё пояснения нужны? –спросил он Парфения, стоявшего перед ним.
-Яснее ясного, тятя, только жить в Кокушках я больше не стану! –тихо ответил ему он, боясь поднять голову и посмотреть Семёну в глаза.
-Оно как! –удивился тот, -и куда ты собрался, сын мой?
-В Тобольск уйду, там мастеровому человеку завсегда место слишнится! –Парфений чуток осмелел и посмотрел на отца.
-Уж не вчерашние забулдыги тебе мысль эту подкинули? –поинтересовался Семён.
-Да хоть и они! –отчаянно выкрикнул парень, -всё едино здесь жить не стану! Ты всё о Леониде печёшься, словно я и не сын тебе вовсе! Отчего моих сватов первыми не отправил? –старая обида вновь проснулась в нём.
-Так и тащил бы ты вчера жердь с отвергнутой куклой по деревне, -спокойно ответил ему Семён, -разве ж неясно было кому сердце своё Манефа отдала? А ты коли такое решение принял, отговаривать не стану –иди на все четыре стороны. Не знаю, как мать твоя разлуку перенесёт, но надеюсь, что заботами о свадьбе твоего брата забудется, а я держать тебя не стану! Но и отцовскими своими обязанностями манкировать не буду, получишь в дорогу всё необходимое! А теперича ступай в лес с братом, да потрудись там хорошенько, чтобы дурь твоя из башки вылетела вся! Семён отвернулся к окну и Парфений понял, разговор окончен. Он вышел из избы и поднял лицо к небу. Холодный осенний ветер охладил жаром горевшие щёки.
-Что, братиша, слохопал леща от тяти, -смеясь спросил его Леонид, подходя к крыльцу, на котором стоял Парфений, -ну и дал ты вчера жару, вся деревня видала, как ты будто червь по земле ползал!
-Видала и видала, -откликнулся на его слова Парфений, -ты лошадь запряг? –спросил он, -пора в лес ехать. Он спустился с крыльца и прошёл мимо Леонида к телеге, проверить весь ли инструмент на месте. Наконец-то он был спокоен, то, что давно зрело в нём росло и ширилось вырвалось наружу и он осознал, как давно уже он хотел покинуть Кокушки. Решение своё считал единственно правильным и обсуждать его ни с кем не хотел.
Телега выехала из ворот, ехали рядом братья, но отчасти уже чужие люди.
-Тут вот что, Леонид я вчера на пасеке у дядьки Ильи был и вот что там увидал, -начал разговор Парфений, ни словом, не обмолвившись о своём скором отъезде.
-И что там? –заинтересовался брат, мечтавший о собственной пасеке. Потекла неспешная беседа в такт медленно шагавшей лошади, вилась дорожка по степи всё дальше и дальше уводящая братьев от деревни.