Рассказ основан на реальных событиях. Благодарю подписчицу Н. за историю.
70-е годы.
Баба Нюра хлопотала по хозяйству. Ей надо было приготовить еду для всей семьи, пока дочь и зять на работе. Внучки Оля и Вера помогали ей, крутясь рядом.
- Ба, а почему ты никогда не красишь губы, как мама? - вдруг спросила Вера у бабушки. - Это же красиво.
- А куда мне их красить? Накрашу, так меня наш кабанчик не узнает, - отшучивалась баба Нюра. - А мама ваша на работу ходит, вот и наводит красоту. Хотя и так красивая, незачем ей малеваться.
Девочки улыбнулись - да, их мама очень красивая. И имя у неё необычное - Харитина.
Наступил вечер. После ужина дочь Харитина и зять Иван отдыхали после трудового дня, а внучки занималась своими делами - шили куклам наряды из старой ткани. Баба Нюра же уселась вязать носки и перчатки к зиме, так как с малых лет не привыкла сидеть без дела.
И вдруг погас свет. Такое бывало не часто в их поселке, но время от времени от ветра или грозы люди лишались света и ждали электриков по несколько часов.
- Ну что же, раз теперь делать нечего, можно и пораньше спать лечь, - заявил Иван и Харитина с ним согласилась.
- Не хочу спать, - надула губки Оля. - Рано еще. Бабушка, а расскажи про то, как ты жила раньше, еще до того, как мы родились.
- Из интереса спрашиваете, или спать не хотите ложиться? - рассмеялась баба Нюра.
- Из интереса, - хором ответили хитрые внучки.
- А давайте я вам расскажу про то, как я жила, когда была вот чуть постарше, чем вы сейчас. Расскажу я вам про то, какой был голод, как люди выживали. Может быть, после моего рассказа вы не будете воротить нос от моей стряпни и станете благодарить Бога, что вообще на столе есть хлеб и еда. Слушать будете или спать пойдете?
- Да, будем слушать, - прошептала Вера и подсела поближе к бабушке.
****
Октябрь 1921 года в селе Новокараяшник Воронежской губернии.
Тревожно было не только в селе, но и по всей стране. Лето выдалось очень жарким и дней с дождями можно было посчитать по пальцам. Суховей выжег всё: и рожь, и овёс, и даже сорняки у дороги скрючились, не перенеся обжигающего дыхания жаркого лета.
Люди говорили, что земля "попросила передышки", но кто-то твердил, что это наказание им свыше дано за то, что от Бога отрекаться стали, что землю эту самую кровью залили.
Вот и в избе Свертокиных теперь вместо мяса да пирогов на столе стояла большая миска с овсяным отваром, в котором плавали сушеные листья дикого щавеля и горсть лебеды. Ничего больше не было - ни хлеба, ни каши, ни даже луковицы для запаха. Только этот прозрачный, кисловатый настой, который греет, но не насыщает.
За столом сидели шестеро человек. Отец Никита Свертокин молчал, опустив глаза в пол. Его лицо за последние месяцы осунулось, глаза запали, и даже борода не могла скрыть изможденное и суровое лицо. Жена его Татьяна держала на коленях четырёхлетнюю Дуню, чьи руки и ноги стали распухать от голода. Рядом жались друг к другу погодки - Гаврила и Костя шести и семи лет от роду. Они не шумели, не спорили, не просили есть. Они просто сидели, прижавшись плечом к плечу.
А старшая, тринадцатилетняя Нюра, стояла у печи и мешала в котелке ту же воду с травой, чтобы было что поесть на ужин. Она едва сдерживала слёзы, чтобы не разрыдаться. А ведь только середина осени, что же будет дальше?
Самое страшное, что теперь у них и молока нет - два месяца назад корова Манька померла, что-то съев на поле. Живот раздуло, и уже к утру её не стало. А ведь какой кормилицей она была!
- Я уезжаю завтра, - вдруг произнес Никита. - Попробую добыть еду, или на мену отправлюсь.
- Никита... - обреченно посмотрела на него Татьяна. - Что нам менять-то? Нечего уж.
Он встал и отправился в комнату. Затем подошел к углу, где стоял сундук. Открыл его и начал выкладывать из него всё, что ещё имело хоть какую-то ценность.
- Тулуп мой зимний. Валенки новые, что почти не носил. Вот носки шерстяные, три пары. Твоё праздничное платье, Таня… Со скатертью вместе возьму...
Татьяна всхлипнула. Жаль ей было и тулуп, и валенки, и платье своё, и скатерть с вышитыми на ней петухами и цветами. Но понимала она, что за это могут что-то дать.
- Завтра утром пойду в Ольховатку, - выпрямился Никита, закрывая сундук. - Там строят мельницу, слышал, что людей берут. Может, дадут хоть хлеб за работу. Если там ничего не выйдет, то дальше пойду.
- Папа, а когда ты вернешься? - спросила Дуня.
Никита опустился на колени перед ней, взял её маленькие руки в свои и прошептал:
- Как только добуду еды, так сразу вернусь, дочка. Обязательно вернусь.
Вечером он не спал. Сидел у окна, глядя на чёрное небо, затем подозвал свою старшую дочь Нюрочку и произнес:
- Нюрка, на тебя дом оставляю. Мать работает, на тебе будут братья и сестренка. Ты приглядывай за ними, моя маленькая глава семьи.
Нюра грустно улыбнулась. Да, папка у них в семье был главным, но он всегда говорил, что если его вдруг не станет, то Нюрка всю семью за собой поведет.
А утром, когда ещё не рассвело, он собрал узелок и вышел. Нюра стояла у двери и смотрела, как его силуэт растворяется в сером тумане.
Татьяна уткнулась лицом в подол платья и заплакала, не стесняясь детей. Она была кроткой, скромной, богобоязненной женщиной. И привыкла всегда быть за мужем, при нем. Он всё решал, а она со всем соглашалась.
А Нюра подошла к печи, налила в кружку горячую воду с травой и пошла будить братьев и сестренку.
***
После отъезда отца в избе Свертокиных словно остановилось время. Дни тянулись за днями, а его всё не было. Нюра в Ольховатку ходила, но там сказали, что Никита появлялся, да так, как не было работы, в город отправился.
- Видать, не получается у него обменять вещи на еду, - вздыхала Татьяна. - Ничего, он заработает и приедет.
Нюра кивала, соглашаясь. Но вот очень беспокоило её, что от отца даже весточки нет. Уж осень кончилась, зима наступила, а его всё нет.
Татьяна с каждым днём становилась всё тише и слабее. Она старалась держаться, но силы уходили вместе с последними запасами. Однажды утром она не смогла встать с лавки - голова закружилась и ноги подкашивались. Нюра принесла ей кружку тёплой воды с ложкой мёда, но женщина отказалась:
- Отдай Дуне, мне не надо.
Дуня, которая раньше бегала по избе и щебетала без умолку, теперь чаще сидела в углу на своей кровати, прижав к груди тряпичную куклу - последний подарок от отца до наступления тяжелого времени. Гаврила и Костя сидели у печи, не шумя, не крича. Иногда они вспоминали про еду и начинали мечтать.
- А помнишь, как была каша с молоком, а мы есть не хотели.
- Помню… Она с пенкой была. Сейчас бы такую стрескал, и даже добавки бы попросил.
- А помнишь щи мамкины с капустой квашенной, на курином бульоне? - причмокнул губами Гаврила, а Костя прижал ладонь к животу, который тут же заурчал при воспоминании о еде.
А потом Нюре повезло - её, тринадцатилетнюю дочку, позвали в няньки к соседям. Ни за деньги, конечно - никому сейчас в селе не были нужны эти бесполезные бумажки. За еду она согласна была работать.
Марфа жила через два двора. Она и её муж работали в совхозе, у Марфы было трое детей: младшему два годика всего, старшему пять. Малыши эти нуждались в присмотре, пока родители на работе.
Так Нюра стала няней для них, а вечером за свою работу получала кружку молока, которую потом разбавляла водой и кидала туда горсть пшена, что ей тоже Марфа давала. Иногда Марфа и пару-тройку картошин совала в руки девочке, или кусок хлеба.
А потом этот "детский сад" стал пополняться, другие односельчане приводили в дом Марфы детей, и Нюра за ними присматривала, так же за еду. Стало немного полегче, но... К концу зимы детей перестали приводить, а потом и Марфа как-то, протягивая кружку молока, устало признесла:
- Прости, дитя… Мы сами теперь только молоком и будем спасаться. Вчера последнюю картошку съели. Больше нечем платить тебе за пригляд.
Нюра не заплакала. Просто кивнула, взяла Дуню, которую водила с собой в дом Марфы, и пошла к себе.
Нюра готова была рыдать - мать приболела, лежала на кровати, Дуня есть постоянно просит, мальчики еле ходят. Чем их кормить?
Снова кинув взгляд на мать, Нюра вспомнила слова отца, что теперь она глава семьи. Только вот она уже не маленькая, рано повзрослеть пришлось. И где же отец, почему его до сих пор нет?
***
В избе Свертокиных стало совсем невыносимо. Кое-как они пережили зиму, а тут началась весна. Голодная, когда трава только-только начала пробиваться.
Дуня лежала, завернувшись в старый тулуп, и стонала тихо, но душа от этого сжималась.. Гаврила и Костя сидели у печи, прижавшись друг к другу, и уже давно не вели разговоры про еду, невыносимо это было.
Татьяна встать не могла. Она лежала на лавке, бледная, с тонкими, как нитки, запястьями, и смотрела в потолок. Иногда шептала:
- Прости, Нюра, прости, что оставила тебя одну бороться за жизнь. Нет у меня сил даже из дома выйти.
Но Нюра не отвечала. Она знала, что матери извиняться не за что. Виноват не человек, а виновато это проклятое засушливое лето, виноват этот голод, что возник не только в следствии засухи, но и потому что не было у многих начальников опыта правильно распределять запасы.
Поцеловав мать, Нюра облокотилась лбом об окно и посмотрела на дом председателя сельского совета.
Девочка замерла, потом накинула косынку на голову и пошла к Ивану Лукичу.
Он жил в самой большой избе села. Раньше его уважали за доброту и справедливость, но теперь он стал строгим, подозрительным, словно боялся, чего-то. Некогда добрый взгляд стал суровым.
Нюра постучала и Иван Лукич выглянул в окно с недовольным видом.
- Нюрка? Чего тебе?
Нюра не опустила глаз. Она смотрела прямо на него и говорила чётко, хотя голос дрожал от волнения:
- У нас дети голодают, Дуня уже не ходит, братья стали как тени. Мама не встаёт. Дайте хоть что-нибудь. Мы не просим хлеба… Дайте работу. Я сделаю всё, что скажете.
Иван Лукич молчал, потом вздохнул, задернул шторы и скрылся из виду. Нюра не уходила, она стояла и ждала. И уже через пару минут он вышел на крыльцо, протянув ей мешочек проса, да небольшой кусок хлеба.
- Возьми. Больше ничего дать не могу. Но работой в силах тебе помочь. Будешь пасти совхозных овец вместе с дедом Никифором. За труд кружку молока овечьего будешь получать каждый день, а вот если хоть одна пропадет, то будешь головой за неё отвечать.
- Я согласна, - кивнула Нюра.
Кружка молока... А сейчас лето наступит, так и грибы пойдут, и ягоды, и трава съедобная. Всё легче будет.
- Тогда завтра с рассветом на выгон. Там тебя встретит Никифор, слушайся его.
На следующий день Нюра встала до зари. Разбудила братьев, наказала им следить за Дуней и матерью, да отправилась пасти овец.
За околицей её ждал дед Никифор.
- Эх, Нюрка... Дитя ведь уже совсем, а единственная кормилица в доме. О батьке так ничего не слышно?
- Ничего, дед Никифор. Ни строчки, ни словечка. И сам не появляется. Мамка покуда еще твердо на ногах стояла, то в город ездила, искала его, только всё без толку.
- Матушка совсем плоха?
- Ходит еле-еле, но я всё сделаю, чтобы она оправилась.
- А пока всё на тебе? - печально покачал головой пастух.
- На мне. Папка, уезжая, сказал, что мне дом доверяет.
- Маленькая такая, а уже глава семьи. До чего же мы дожили... - прокряхтел дед Никифор и пошел по дороге, чтобы забрать стадо.
ПРОДОЛЖЕНИЕ