В обычные дни наши разногласия были очевидны. Споры за лучшие места на диване, молчаливая война за право первенства у миски, постоянные переговоры о границах личного пространства. Мы были самостоятельными государствами, заключившими хрупкий договор о ненападении, но отстаивающими свой суверенитет до последней капли слюны и клочка шерсти.
Но всё менялось в тот миг, когда из-за двери нашей крепости доносился Чужой Звук. Не привычный скрип лифта, не шаги соседей, а нечто инородное, угрожающее. Громкий, незнакомый голос в подъезде. Стук в дверь. Затянувшийся шелест пакетов прямо за порогом. Звон ключей, который не был похож на звон наших ключей.
В такие мгновения все внутренние распри забывались. Мгновенно. Как по невидимой, но всем понятной команде.
Первым, всегда и неизменно, реагировал Рик. Его уши вставали торчком, тело напрягалось, и низкое, предупреждающее рычание вырывалось из его груди раньше, чем он успевал подумать. Он бросался к двери не с радостным визгом, как при встрече хозяев, а тяжёлой, решительной походкой стража. Его рычание нарастало, превращаясь в гулкий, внушительный лай, в котором не было ни капли его обычной глуповатой доброты. Это был голос самой территории, заявляющей о своих границах.
Но он не был одинок. В тот же миг я, Бетман, спрыгивал с любого возвышения, на котором находился. Моя спина выгибалась, шерсть вставала дыбом, превращая меня в чёрно-белый ёж с горящими глазами. Я не бросался к двери следом за Риком — моя тактика была иной. Я занимал стратегическую позицию: верхушка книжного шкафа у прихожей или спинка дивана, откуда был идеальный обзор на вход. Оттуда я издавал свою атаку — не лай, а серию коротких, хлёстких, как удар кнута, гортанных криков: «А-а-а-рррх! А-а-ррх!». Это был звук тревоги, звук мобилизации. И это был сигнал для других.
Рысь, обычно игнорирующая любую суету, как недостойную её внимания, в такие моменты преображалась. Она не рычала и не кричала. Она медленно, с убийственным спокойствием, спускалась со своего небесного трона и шла к двери. Её поступь была бесшумной, а взгляд, устремлённый на дверное полотно, холодным и оценивающим. Она подходила и вставала рядом с Риком, чуть сзади, образуя живую стену. И тогда она начинала шипеть. Это не было обычным кошачьим шипением. Это был долгий, пронзительный, полный ледяной ненависти звук, похожий на шипение расплющенной гадюки. Он шёл из самой глубины её дикой предковой памяти и заставлял мурашки бежать по спине даже у меня. Это был звук, обещающий боль.
И даже Котя. Наша тихая, вечно дремлющая старушка. В такие минуты она выходила из тени. Она не бросалась вперёд, нет. Она занимала тыловую позицию — в дверном проёме гостиной, откуда могла контролировать отступление. Она тоже шипела, но её шипение было сухим, стариковским, полным не столько агрессии, сколько древней, как мир, неприязни к любому нарушителю границ. Она стояла, выгнув спину, её когда-то серая шерсть казалась посеребрённой яростью.
Мы не договаривались об этом. Это происходило само собой. Мы вставали плечом к плечу — огромный пёс, чёрно-белый кот-страж, громадная шипящая кошка-призрак и маленькая, но яростная старуха-хранительница. Мы превращались в единый, многоголовый, рычащий и шипящий механизм обороны.
Сергей или Маша, находясь дома, обычно в такие моменты говорили: «Тихо! Свои!» или шли открывать дверь курьеру. Но даже их слова не могли мгновенно погасить наш боевой пыл. Мы затихали постепенно, недоверчиво, всё ещё следя за дверью, пока не убеждались, что угроза миновала. Рик переходил на тихое ворчание, я складывал свою шерсть, но оставался на посту, Рысь, с выражением глубокого презрения ко всем чужакам без исключения, разворачивалась и уходила восстанавливать своё достоинство. Котя первой возвращалась к своим делам, как будто ничего и не было.
Но в воздухе ещё долго висело напряжение. Мы переглядывались, и в наших взглядах было молчаливое понимание: система сработала. Готэм был под защитой.
Именно в эти минуты я понимал это особенно ясно. Мы могли спорить из-за дивана, ревновать к ласкам, делить еду. Но наша квартира была нашей крепостью. И чужаку, посягнувшему на её покой, пришлось бы иметь дело не с псом, или котом, или ещё одним котом. Ему пришлось бы иметь дело с Готэмом. Единым и неприступным. И пока у его двери стоял такой хор — от басовитого рыка до леденящего шипения — он был в безопасности. Потому что мы охраняли не просто территорию. Мы охраняли наш общий, странный и пушистый, мир. И делали это вместе.
Продолжение...