— Куда это ты вырядилась? — голос Артёма прорезал тишину прихожей, едкий, как дым от папиросы. — Мать небось вторые сутки без горячего, постель грязная, а ты тут перед зеркалом крутишься!
Софья замерла, рука застыла на молнии сапога. В отражении — размытое пятно лица, усталые глаза, в которых ещё теплилась надежда на обычный вечер. Хоть час передышки. Хоть немного воздуха.
— Я договорилась с Ириной встретиться, — голос вышел тихим, примирительным. — Давно не виделись, она…
— А мне плевать, с кем ты договорилась! — он шагнул ближе, и Софья почувствовала знакомый запах перегара, смешанный с одеколоном. — Никуда не пойдёшь. Будешь дома, где твоё место!
Из глубины квартиры донёсся скрипучий голос свекрови:
— Артёмушка, сыночек, у меня тут подушку бы взбить… И водички принеси!
Софья сглотнула. Трёхкомнатная хрущёвка вдруг показалась клеткой — тесной, душной, без единой щели для выхода. Пять лет назад они с Артёмом въехали сюда, молодые, влюблённые. Тогда его мать жила отдельно. Потом случился инсульт — лёгкий, но достаточный, чтобы Раиса Фёдоровна переехала к ним «на время». Время растянулось, обросло привычками, претензиями, ежедневными придирками.
— Я весь день с ней, — Софья стянула сапог, поставила обратно в угол. — Обед приготовила, бельё постирала, массаж ей сделала…
— Вот и молодец, — Артём усмехнулся, опираясь плечом о дверной косяк. — Значит, справляешься. Тогда зачем тебе по клубам шляться?
— Это не клуб, мы просто в кафе…
— Заткнись! — рявкнул он так, что в детской тут же заплакал младший, Стёпка. — Разбудила ребёнка! Вот иди и успокаивай теперь балбеса своего!
Софья метнулась в детскую. Двухлетний Стёпка сидел в кроватке, сжимая потрёпанного медведя, щёки мокрые от слёз. Рядом ворочался четырёхлетний Глеб, недовольно сопя.
— Тише, тише, мой хороший, — она прижала сына к себе, чувствуя, как колотится его маленькое сердце. — Всё хорошо, мама рядом.
Глеб приоткрыл один глаз:
— Папа опять кричит?
— Спи, солнышко. Спи.
Она качала Стёпку, напевая едва слышно колыбельную, и думала — как всё пошло не так? Когда именно сломалось? После свадьбы Артём был другим: внимательным, нежным, смешил её до слёз анекдотами на кухне. Потом родился Глеб — и словно кто-то подменил мужа. Появились раздражение, упрёки, а вместе с переездом матери атмосфера в доме превратилась в болото, засасывающее глубже с каждым днём.
— Софа! — донёсся голос свекрови. — Мне тут бы памперс сменить! Помоги мне, самой неудобно!
Софья осторожно уложила уснувшего Стёпку, укрыла Глеба и пошла в комнату Раисы Фёдоровны. Та лежала на широкой кровати, окружённая подушками, пультами от телевизора, пузырьками с лекарствами. Когда Софья вошла, свекровь смотрела сериал, похрустывая печеньем.
— Давно уж звала, — проворчала старуха. — Совсем заждалась.
— Сейчас всё сделаю.
Софья молча принялась за работу. Раиса Фёдоровна — грузная женщина лет шестидесяти пяти с вечно недовольным лицом — могла сама дойти до туалета, но предпочитала изображать полную беспомощность. Врачи говорили: движение необходимо для восстановления. Но Раиса Фёдоровна давно нашла другую выгоду в своём положении — власть над невесткой.
— Подушку поправь, — скомандовала она. — Не так! Выше голову, я ж говорила! У тебя вообще руки есть?
Софья перекладывала подушки, и в горле стоял ком. Когда-то она пыталась оправдываться, объясняться. Теперь молчала. Слова всё равно разбивались о глухую стену непонимания.
— И вообще, — продолжала свекровь, — я Артёму говорила: на что тебе жена, которая в увеселительные заведения рвётся? Мать семейства должна дома быть, детей растить, мужа уважать! А ты, гляди-ка, в какие наряды облачилась — юбка, свитер приталенный… Кого соблазнять собралась?
— Раиса Фёдоровна, я просто с подругой встретиться хотела…
— С подругой! — фыркнула старуха. — Знаем мы эти встречи! Мужиков там высматривать будешь, небось! Артёмушка мой работает, как вол, а ты только и думаешь, как от семьи сбежать!
Софья сжала губы. Спорить бесполезно. Свекровь верила в свою версию реальности так крепко, что никакие доводы не могли её пошатнуть.
Когда она вышла из комнаты, Артём стоял на кухне, наливая себе водку. Он выпил залпом, поморщился, потом резко развернулся:
— Слышь, а чего ты матери спать не даёшь? Она мне жаловалась, говорит — ты весь день шумишь, грохочешь!
— Я готовила обед, стирала, с детьми занималась… — начала Софья и осеклась.
— Вот именно! — торжествующе ткнул он пальцем в её сторону. — Шумишь! Больной человек отдыхать должен, а ты тут концерты устраиваешь!
Абсурдность ситуации накрыла её, как ледяная волна. Она выдохнула, медленно, стараясь удержать остатки самообладания.
— Артём, мне нужно хоть иногда выходить из дома. Понимаешь? Я устала.
— Устала? — он засмеялся, но смех вышел злым, колючим. — А кто не устал, интересно? Я вкалываю на стройке с утра до ночи, таскаю мешки с цементом! У меня спина болит, руки отваливаются! А ты сидишь дома в тепле, детишки рядом, мать за тобой присматривает… Курорт, блин!
Софья смотрела на него и не узнавала. Этот человек с налитыми глазами, с жёлчью в каждом слове — неужели тот самый Артём, который пять лет назад читал ей стихи под балконом?
— Присматривает? — тихо переспросила она. — Твоя мать весь день лежит в кровати и требует, чтобы я к ней бегала каждые полчаса!
— Не смей так говорить о матери! — заорал он, и ладонь его со звонким хлопком опустилась на стол. — Она больна, ей помощь нужна! А ты, неблагодарная, только и мечтаешь свалить!
В комнате свекрови что-то загремело, послышался её визгливый голос:
— Артём! Сынок! Ты чего там? Иди сюда!
Артём зло сплюнул в раковину и пошёл к матери. Софья осталась стоять на кухне, глядя в окно. За стеклом мела метель. Снег кружил в свете фонарей — бесконечный, равнодушный. Где-то в этом городе люди смеялись, обнимались, пили кофе в тёплых кафе. Где-то была жизнь, а здесь — только глухая, давящая тоска.
Она подошла к столу, налила себе воды из графина, сделала несколько глотков. Руки дрожали. «Дотянуть до весны, — подумала она. — Хотя бы до весны».
Но весна казалась такой далёкой, почти нереальной.
Минут через десять Артём вернулся. Лицо его было мрачным.
— Мать сказала — ты её сегодня не кормила.
Софья вздрогнула:
— Как не кормила? Я ей и завтрак носила, и обед, и…
— Врёшь! — отрезал он. — Мать не станет врать! Значит, ты морила её голодом, пока сама тут наряжалась!
— Артём, это неправда…
— Заткнись!!!
Его крик ударил, как пощёчина. Софья отшатнулась, спиной прижавшись к холодильнику. В детской снова заплакал Стёпка. Глеб выскочил на порог, испуганный, в пижаме с динозаврами.
— Папа, не кричи на маму… — пролепетал мальчик.
— А ну марш в комнату! — рявкнул Артём, и Глеб, всхлипнув, убежал.
Софья бросилась за ним, но Артём схватил её за руку:
— Стой! Разговор не окончен!
— Отпусти… детей надо успокоить…
— Пускай поплачут! Может, хоть они поймут, какая у них мать — эгоистка и лгунья!
Слова больно впивались, как осколки стекла. Софья дёрнулась, высвобождая руку, и тут из комнаты свекрови снова донёсся голос:
— Артёмушка! Что там? Неужто она опять огрызается?
— Не волнуйся, мам, я всё улажу! — крикнул он в ответ, а потом снова повернулся к жене: — Собирай вещи.
Софья не поняла сразу. Сердце стукнуло глухо, один раз, потом второй.
— Что?
— Собирай вещи, говорю! — он шагнул к ней вплотную. — Ты, видать, совсем распустилась. Раз мать и дом тебе не дороги — убирайся отсюда!
— Ты… ты не можешь меня выгнать… — прошептала она. — Дети…
— Детей оставишь здесь. Вырастим без тебя. По крайней мере, нормальные люди из них вырастут, а не такие, как ты!
Мир качнулся. Софья схватилась за спинку стула, чтобы не упасть. Не может быть. Этого не происходит. Это просто кошмар, сейчас она проснётся…
— Артём, пожалуйста… — голос сорвался на шёпот. — Я больше не буду… я…
— Поздно! — он развернулся, зашагал в спальню, начал швырять её вещи в старую спортивную сумку. — Надоело мне твоё нытьё! Мать права — ты только обуза для нас!
Софья стояла, не в силах пошевелиться. В голове был вакуум, ни одной мысли. Только дикий, животный страх.
Из детской выглянул Глеб. Увидел сумку, глаза его расширились:
— Мама, ты куда?
— Никуда, солнышко, — она попыталась улыбнуться, но лицо не слушалось. — Всё хорошо.
— Мама остаётся с нами? — Глеб подошёл, вцепился в её ногу.
— Иди в комнату, — велел Артём, но мальчик не двигался.
— Не хочу, чтобы мама уходила!
— Глеб, слушай отца! — рявкнул тот, и сын, испугавшись, отпустил мать и побежал обратно.
Сумка была набита. Артём швырнул её к порогу, потом открыл дверь. Оттуда пахнуло холодом, снежной сыростью.
— Вали, — сказал он, не глядя на неё. — И не возвращайся, пока не поумнеешь.
— Артём… дети… я не могу без детей… — губы её дрожали, слёзы текли, но она уже не замечала.
— Детей возьмёшь, когда научишься быть нормальной матерью и женой. А пока — убирайся.
— Как же я… куда…
Свекровь высунулась из своей комнаты, опираясь на палку:
— Вот и правильно, Артёмушка! Пусть походит, подумает! А то совсем обнаглела!
— Раиса Фёдоровна, умоляю… — Софья шагнула к старухе, но та только презрительно скривилась:
— Нечего тут хныкать! Сама виновата, гуляка!
Артём взял сумку, вышел на лестничную площадку и бросил её там. Снег летел в подъезд, белыми хлопьями оседая на линолеуме.
— Пошла вон! — рявкнул он.
И Софья, как во сне, переступила порог.
Дверь хлопнула за спиной — глухо, окончательно.
Она стояла на площадке, в домашнем свитере и лёгких брюках, без куртки, и не верила, что это происходит на самом деле. За дверью плакали дети. Она слышала их рёв, такой знакомый, родной, и каждый всхлип резал сердце.
Софья опустилась на колени, приложила ладонь к двери:
— Мальчики… мои мальчики… мама с вами… мама рядом…
Но дверь молчала.
А за окнами выла зимняя ночь.
Софья очнулась от холода. Пальцы ног онемели, зубы стучали так сильно, что челюсти болели. Она сидела на ступеньках между этажами, прижав к себе сумку, и смотрела в пустоту. Телефон разрывался — Ирина, подруга, названивала уже третий раз. Наконец Софья ответила.
— Я не приду, — голос был чужим, осипшим.
— Соня? Что случилось? Ты плачешь?
— Он выгнал меня. Детей оставил у себя.
Пауза. Потом — тихое, испуганное:
— Господи... Где ты сейчас?
— На лестнице. В подъезде.
— Какой адрес? Я сейчас приеду!
Ирина примчалась через полчаса — запыхавшаяся, в пуховике нараспашку. Обняла Софью, и та, наконец, разрыдалась — навзрыд, как ребёнок. Они сидели на холодных ступеньках, и Ирина гладила её по спине, шептала что-то успокаивающее, бессвязное.
— Поехали ко мне, — сказала она. — Переночуешь, согреешься. А завтра решим, что делать.
В ту ночь Софья почти не спала. Лежала на диване в квартире Ирины, смотрела в потолок и думала о мальчиках. Представляла, как Глеб обнимает Стёпку, как они дрожат в своих кроватках. Плачут ли они? Ищут ли её? Сердце сжималось так, что невозможно было дышать.
К утру план созрел сам собой — чёткий, единственно возможный.
Софья знала: Артём каждый день отводит Глеба в садик к восьми утра. Стёпку оставляет на бабушку — Раиса Фёдоровна, как ни странно, с младшим внуком справлялась, даже баловала его иногда. Значит, надо действовать быстро и решительно.
Ирина дала ей денег — сколько было в заначке, — помогла собрать вещи потеплее.
— Ты уверена? — спросила подруга, глядя ей в глаза.
— Да, — ответила Софья. И впервые за долгое время почувствовала не страх, а что-то похожее на решимость.
В половине девятого она стояла возле садика. Выглядывала из-за угла, сжимая в кармане телефон. Вот показался Артём — хмурый, в рабочей куртке. Глеб семенил рядом, держась за его руку. Мальчик выглядел бледным, заплаканным. Артём сдал его воспитательнице и ушёл, даже не оглянувшись.
Софья подождала минут десять, потом вошла в садик. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно снаружи.
— Я за Глебом, — сказала она воспитательнице Татьяне Борисовне, стараясь говорить уверенно. — Нам к врачу надо, записались заранее.
Женщина кивнула, не задавая лишних вопросов. Через пару минут Глеб выбежал из группы. Увидев мать, он замер, потом бросился к ней:
— Мама! Ты вернулась!
— Тише, солнышко, тише, — она прижала его к себе, целуя макушку. — Сейчас заберём Стёпку, и мы поедем... в путешествие. Хочешь?
Глеб кивнул, не понимая до конца, но доверяя.
С Раисой Фёдоровной было сложнее. Софья позвонила в дверь, стараясь дышать ровно. Свекровь открыла, опираясь на палку, и лицо её исказилось:
— Ты?! Как смеешь являться?!
— Я за Стёпкой, — Софья шагнула внутрь, не дожидаясь приглашения. — Отдайте мне сына.
— Ещё чего! — взвизгнула старуха. — Я Артёму сейчас позвоню!
— Звоните, — Софья прошла в детскую. Стёпка возился с машинками на полу. Увидев мать, он радостно заулыбался:
— Мама!
Она схватила его на руки, взяла пакет с детскими вещами и документы.
— Ты не имеешь права! — кричала свекровь, хватая её за рукав. — Это похищение!
— Это мои дети, — Софья высвободилась, голос её звучал твёрдо. — Мои. И я заберу их.
Раиса Фёдоровна продолжала орать что-то вслед, но Софья уже летела вниз по лестнице, прижимая к себе Стёпку, а Глеб бежал рядом.
На улице их ждало такси — Ирина всё организовала заранее. Водитель, пожилой мужчина с добрым лицом, помог затолкать вещи в багажник.
— На вокзал, — сказала Софья.
Пока ехали, она смотрела в окно, не оборачиваясь. Телефон разрывался — Артём, свекровь, неизвестные номера. Она отключила звук. Потом выключила телефон совсем.
Билеты купила на первый попавшийся поезд, идущий на север. В Мурманск. Туда, где жила её тётя Евдокия — сестра матери. Они не виделись лет десять, но Софья помнила: тётя всегда говорила — если что, приезжай. Двери открыты.
Поезд тронулся, и Софья выдохнула. Мальчики сидели на боковых полках, уткнувшись в окно. Глеб спросил:
— Мам, а папа с нами поедет?
— Нет, солнышко. Папа останется дома.
— Насовсем?
Софья закрыла глаза. Сердце сжалось, но она ответила твёрдо:
— Не знаю. Посмотрим.
Дорога длилась сутки. Дети капризничали, Стёпка плакал, требуя привычной еды и игрушек. Софья укачивала, рассказывала сказки, пела песни. Рядом ехали другие пассажиры — кто-то косился неодобрительно, кто-то помогал, делился едой. Одна бабушка даже дала детям пряников, сказав:
— Держись, дочка. Всё будет хорошо.
Софья кивнула, но сама в это не верила. Впереди была неизвестность. Тётя могла не принять. Могла не оказаться дома. Могла вообще не захотеть связываться с чужими проблемами. Но другого выхода не было.
А где-то далеко, в душном городе, Артём металась по квартире, орал на мать, названивал знакомым, обзванивал больницы, вокзалы. Искал жену и детей. Но следы оборвались. Софья словно растворилась.
Раиса Фёдоровна причитала на кухне, обвиняя невестку во всех смертных грехах. Артём слушал и чувствовал, как внутри разрастается что-то холодное, тяжёлое. Злость? Страх? Он и сам не понимал. Только одно было ясно: он потерял контроль. И это бесило больше всего.
Он пошёл в полицию, написал заявление. Но там только пожали плечами:
— Мать забрала своих детей. Какое преступление? Разбирайтесь сами.
Артём выходил из отделения, сжимая кулаки. Ярость клокотала, но под ней пряталось что-то ещё. Что-то, чего он не хотел признавать.
Пустота.
Мурманск встретил их колючим ветром и низким серым небом. Софья стояла на перроне с двумя детьми и сумкой, и впервые за долгие месяцы почувствовала — она свободна.
Тётя Евдокия жила в старом деревянном доме на окраине. Открыла дверь — невысокая, крепкая женщина с седыми волосами, заплетёнными в косу. Увидела Софью и сразу всё поняла.
— Заходи, — сказала просто. — Заходи, грейся.
И в эту секунду Софья поняла: здесь они будут в безопасности.
Пока.
Прошло восемь лет
Софья стояла у окна маленького домика на берегу, смотрела, как волны Баренцева моря накатывают на каменистый берег. Северное лето было коротким, но ярким — белые ночи, крики чаек, запах водорослей и свободы.
— Мам, я пошёл к ребятам! — крикнул Глеб, уже почти подросток, долговязый и серьёзный не по годам. Он научился чинить лодки, помогал местным рыбакам. Загорел, возмужал. В нём почти не осталось того испуганного четырёхлетнего мальчика, который когда-то цеплялся за её ногу.
— Только к ужину вернись, — отозвалась она, и сын кивнул, выбегая за дверь.
Стёпка сидел за столом, рисовал что-то цветными карандашами. Десять лет ему исполнилось недавно — тихий, мечтательный ребёнок. Он почти не помнил отца. Иногда спрашивал, но без особой настойчивости, словно говорил о ком-то далёком, почти вымышленном.
Первые месяцы на Севере были тяжёлыми. Денег не хватало, дети болели от непривычного климата. Но тётя Евдокия оказалась женщиной удивительной — молчаливой, но надёжной, как скала. Она устроила Софью на работу в местный книжный магазин. Платили немного, но хватало на жизнь. Мальчики пошли в школу, привыкли к новому дому, к соседским ребятишкам, к бесконечным снегам зимой и светлым ночам летом.
Артём искал их полгода. Звонил всем знакомым, родственникам, даже приезжал однажды в их старый город, где жила Софьина мать. Но та встретила его молчанием — после того, как узнала, что он выгнал дочь в мороз с двумя детьми, она наотрез отказалась даже разговаривать с зятем.
Потом поиски прекратились. Артём устал. Или смирился. Или нашёл кого-то другого — Софья не знала и не хотела знать. Она подала на развод заочно, через адвоката. Процесс затянулся, но в конце концов брак был расторгнут. Дети остались с ней — суд принял её сторону, когда узнал обстоятельства той зимней ночи.
— Мам, посмотри, — Стёпка протянул ей рисунок. — Это наш дом. И море. И тётя Дуся в огороде.
Софья улыбнулась, разглядывая яркие линии, кривые, но такие искренние.
— Красиво, солнышко. Повесим на стену?
Мальчик закивал, довольный.
Тётя Евдокия умерла три года назад — тихо, во сне. Софья похоронила её на местном кладбище, под северными соснами. И осталась в этом доме, который стал для неё настоящим домом. Первым за много лет.
Она работала теперь не только в книжном магазине, но ещё вела кружок для детей, учила их читать, рассказывала сказки. Местные жители приняли её, она перестала быть для них чужой. Здесь никто не спрашивал, откуда она, почему сбежала. Здесь просто жили — честно, просто, без лишних слов.
Иногда, по ночам, Софья думала о той зимней ночи. О том, как стояла на лестничной площадке, замерзая, и не знала, что делать дальше. Страшно было вспоминать. Но ещё страшнее было думать — а что, если бы она не решилась уехать? Если бы осталась, смирилась, продолжала жить в той удушающей клетке?
Глеб вырос бы сломленным. Стёпка — запуганным. А она сама... она бы просто перестала существовать. Превратилась бы в тень, в прислугу, в вещь.
Но она ушла. И спасла не только себя — она спасла своих детей.
Конечно, жизнь не стала идеальной. Денег по-прежнему не хватало, зимы здесь были суровыми, одиночество иногда накатывало тяжёлой волной. Но Софья научилась справляться. Научилась быть сильной. Не ради себя — ради мальчиков.
Как-то раз, прошлым летом, Глеб спросил:
— Мам, а ты жалеешь, что мы уехали?
Она посмотрела на него — на его честные серые глаза, на загорелое лицо, на руки, исцарапанные после работы на лодках, — и ответила без колебаний:
— Ни секунды.
Он кивнул, удовлетворённый, и больше не возвращался к этой теме.
Сейчас, стоя у окна и глядя на бескрайнее море, Софья думала о будущем. Глеб скоро закончит школу. Хочет остаться здесь, работать с рыбаками, может, потом учиться на капитана. Стёпка мечтает рисовать — она уже присматривает для него художественную школу в городе.
А она? Она просто будет рядом. Будет поддерживать их, любить, помогать. Будет жить — по-настоящему, не притворяясь, не пряча себя за чужими ожиданиями.
За окном солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Стёпка подбежал к ней, обнял за талию:
— Мам, а мы навсегда здесь останемся?
Софья погладила его по голове, улыбнулась:
— Навсегда — это долго, солнышко. Но пока — да. Мы здесь.
И этого было достаточно.
Где-то далеко, за тысячи километров, в душном городе, в трёхкомнатной хрущёвке жил Артём. Постаревший, озлобленный. Раиса Фёдоровна давно умерла, оставив его одного. Он иногда вспоминал ту зимнюю ночь и жалел. Но было поздно.
А Софья больше не оглядывалась назад.
Она шла вперёд — вместе со своими сыновьями, под северным небом, свободная.
И счастливая.