Глава 20. Серебреные жилы Империи
Лето 1454 года. Горы Сербии.
Балканы встретили их не хлебом и солью. Этот суровый край приветствовал завоевателей могильной тишиной и промозглым, липким туманом, что пробирал до костей даже сквозь плотное сукно кафтанов.
Это была другая война.
Совсем не похожая на великую осаду Константинополя, где враг, словно зверь в клетке, был заперт в каменной коробке городских стен. Там всё было понятно: вот стена, вот пушка, вот цель.
Здесь же врагом стала сама земля.
Густые, первобытные леса, где за каждым узловатым стволом могла таиться смертельная засада. Узкие, предательские горные тропы, вьющиеся над пропастью, где один неверный шаг стоил жизни и коню, и всаднику.
И дожди. Бесконечные, изматывающие дожди.
Небесная влага превращала дороги в вязкое, жадное болото. Грязь чавкала под сапогами янычар, засасывала копыта, налипала пудовыми гирями на колеса пушечных лафетов. Армия, блистательная и непобедимая, теперь напоминала огромную серую змею, ползущую сквозь топь.
Мехмед ехал в авангарде.
Холодные струи стекали по шлему, проникали под кольчугу, холодили кожу, но спина Падишаха оставалась прямой, словно отлитой из стали. Он знал: тысячи глаз смотрят ему в затылок. Согнётся Повелитель — сломается дух всей армии.
— Георгий Бранкович играет с нами в прятки, — глухо проворчал Заганос-паша, поравнявшись с султаном. Его мощный боевой конь увяз в жиже по самое брюхо и тяжело храпел. — Старый Лис бежал за Дунай, к венграм. Оставил нам пустые города и леса, полные разбойников.
Великий визирь сплюнул в грязь.
— Мы бьём воздух, мой Падишах. Рубим туман саблями.
Мехмед медленно стёр капли дождя с лица кожаной перчаткой. Взгляд его тёмных глаз был тяжелее свинцовых туч над головой.
— Мы пришли сюда не за дряхлым трусом Бранковичем, Заганос. Пусть бегает, пока ноги носят. Мы пришли за кровью этой земли.
— За кровью? — переспросил паша, нахмурившись.
— За серебром.
Глаза Фатиха хищно блеснули.
— Константинополь — это Голова Империи. Но голове нужно Сердце, которое будет качать кровь по жилам. Моему новому городу, моим рынкам, моим верфям нужно серебро. И оно здесь.
Султан поднял руку с хлыстом, указывая на далёкую, окутанную рваными клочьями тумана вершину.
— Ново-Брдо. Гора, чьё нутро набито серебром и золотом. Это кошелек Сербии. Если я заберу кошелек, Деспоту нечем будет платить наемникам. Без звонкой монеты мечи наемников тупятся, а верность ржавеет. И тогда он приползет ко мне сам.
Осада Ново-Брдо. Июнь 1455 года
Крепость Ново-Брдо считалась неприступной, и слава эта гремела на всю Европу. Она висела на скале, словно орлиное гнездо, защищённая не только высокими стенами, но и отвесными обрывами, от одного взгляда на которые кружилась голова.
Внутри сидели лучшие рудокопы мира, люди суровые, жилистые, привыкшие к тьме подземелий и тяжёлому труду.
Сорок дней длилась осада.
Сорок дней и ночей османские пушки — те самые «монстры», что крушили тысячелетние стены византийцев, но теперь перелитые в меньший калибр для горных походов — методично били по башням. Грохот выстрелов отражался от скал многократным эхом, вселяя ужас в сердца защитников.
Сорок дней янычары, цепляясь пальцами за камни, штурмовали склоны под градом валунов и тучей стрел.
Мехмед был терпелив. Терпение — добродетель охотника. Он приказал перекрыть воду. Приказал отрезать все козьи тропы, по которым в крепость могла попасть хоть крошка хлеба.
— Голод — лучший сапер, — говорил Фатих своим пашам, грея руки у ночного костра. Пламя выхватывало из темноты его заострившиеся черты. — Камень можно разбить, но желудок не обманешь. Когда дети начинают плакать не от страха, а от пустоты в животе, падают самые крепкие ворота.
На сорок первый день тяжёлые створки ворот со скрипом отворились.
Из крепости вышла не армия. Не воины в сверкающих латах. Вышла делегация старейшин. Простые одежды, лица, серые от въевшейся пыли рудников и белые от недоедания. Впалые щеки, потухшие глаза.
Они несли ключи на вытертой бархатной подушке.
Мехмед встретил побеждённых, сидя на походном троне, установленном прямо на продуваемом ветрами горном плато.
— Мы сдаемся, Великий Султан, — голос старейшины дрожал и срывался. Он не смел поднять глаз. — У нас нет еды. Наши дети угасают. Возьми город, но пощади наши жизни.
Мехмед принял ключи. Тяжёлые, холодные. Он встал и медленно подошел к самому краю обрыва, вглядываясь в нутро крепости, где дымили трубы плавильных печей. Там рождалось богатство.
— Я не караю тех, кто склоняет голову, — голос Фатиха разнесся над плато, перекрывая шум ветра. — Вы — мастера. Ваши руки, способные извлекать свет из тьмы земли, ценнее для меня, чем ваши головы на кольях.
Он резко обернулся к своему писарю, застывшему с пером наготове.
— Пиши указ. Ново-Брдо отныне — османский город. Все шахты переходят в мою личную казну. Рудокопы остаются работать, но теперь их труд принадлежит мне. Лучших мастеров... — Султан на секунду задумался, взвешивая решение, — лучших отобрать. И отправить в Стамбул. Они научат моих людей искать жилы земли.
В тот же вечер из ворот крепости потянулась бесконечная вереница телег. Оси жалобно скрипели под невероятной тяжестью.
Слитки серебра. Бруски золота.
Махмуд-паша, наблюдавший за погрузкой, подошел к Султану. Его лицо сияло от восторга.
— Этого хватит, чтобы построить два дворца, равных небесным чертогам, мой Повелитель!
— Этого хватит, чтобы отлить тысячу пушек, Махмуд, — жестко поправил его Мехмед, взвешивая в руке увесистый, матовый брусок. Холод металла приятно холодил ладонь. — Серебро — это не роскошь. Серебро — это порох. Это лучшие клинки из дамасской стали. Это преданность янычар, которую нужно кормить золотом.
Он с размаху бросил слиток обратно в телегу. Звук удара металла о металл прозвучал как первый аккорд новой войны.
— Мы взяли сердце Сербии. Теперь посмотрим, что скажет её защитник.
Берег Дуная. Тень Белого Рыцаря
Взяв рудники и покорив юг страны, армия Османов двинулась на север. К могучему Дунаю. К крепости Смедерево. Но там их ждали.
Разведчики, загнавшие коней до пены, донесли: на том берегу, в венгерских землях, замечено огромное движение. Лес пик. Море знамен с чёрным вороном, держащим в клюве кольцо.
Янош Хуньяди
Имя, которым турецкие матери пугали непослушных детей. «Янко». Человек-легенда. Тот, кто разбил отца Мехмеда в горах, кто едва не погубил весь род Османов при Варне. Величайший полководец христианского мира, не знающий страха.
Мехмед остановил армию на высоком берегу.
Широкий, мощный Дунай, серый от непогоды, нёс свои воды между двумя империями, разделяя миры.
Султан спешился. Плащ бился на ветру, словно крылья огромной птицы. Он подошел к самой кромке обрыва.
На том берегу, едва различимый в вечерней дымке, раскинулся другой лагерь. И там, у самой воды, тоже застыла одинокая фигура всадника.
Они смотрели друг на друга через реку. Два волка. Один — молодой, яростный, только что загрызший Византию. Другой — старый, покрытый шрамами, матёрый, но всё ещё смертельно опасный.
К Мехмеду неслышно подошел Заганос. Рука албанца нервно подрагивала на эфесе сабли.
— Хуньяди там, — прохрипел визирь. В его голосе слышалось невольное уважение. — Он ждет, когда мы начнем переправу или осаду Смедерево. Как только мы ввяжемся в бой, увязнем под стенами — он ударит. В спину или во фланг, прямо через реку.
— Я знаю, — тихо ответил Мехмед, не отрывая взгляда от фигуры на том берегу.
— Мы должны атаковать первыми! — горячо воскликнул молодой ага из личной охраны, не сдержав порыва. Глаза юноши горели фанатичным огнем. — Мы — победители Константинополя! Мы раздавим венгра! Аллах с нами!
Мехмед резко, как удар хлыста, обернулся.
— Молчать!
Крик заставил молодого воина побледнеть и отшатнуться.
— Ты думаешь, война — это только "руби и коли"? — голос Султана стал ледяным. — Хуньяди — это не император Константин. У Константина были только стены и надежда на чудо. У Хуньяди есть армия, равная нашей, и опыт, которого нет у тебя, глупец. Атаковать его сейчас, переправляясь через Дунай под огнем, на его земле — это самоубийство. Это именно то, чего он жаждет. Он хочет поймать нас в воде, как беспомощных котят.
Мехмед снова посмотрел на реку.
Внутри него бушевала буря. Гордыня требовала переплыть этот проклятый поток и снести голову старому врагу, доказать всему миру, что Фатих непобедим. Но Разум... Разум, отточенный книгами древних стратегов и жесткими уроками визиря Халила, шептал иное.
"Не вступай в битву, если победа не гарантирована. Ты уже получил то, зачем пришел. Серебро у тебя. Земли у тебя. Если ты потеряешь армию здесь, в водах Дуная, ты потеряешь и Стамбул".
— Мы не пойдем дальше, — твердо объявил Мехмед.
По рядам пашей прошел ропот изумления. Отступить? Фатих отступает? Невероятно.
— Мы не отступаем, — жестко отрезал Султан, словно прочитав их мысли. Взгляд его был твёрд. — Мы забираем своё. Мы взяли Островицу. Мы взяли Ново-Брдо. Мы перерезали вены Сербии, лишив её денег. Миссия выполнена.
В этот напряженный момент к ставке галопом подскакал гонец. В руке он сжимал белый флаг. Послание от Деспота Бранковича.
Старый серб, загнанный в угол потерей казны, предлагал мир.
Условия были тяжелыми, унизительными для сербов. Бранкович сохранял за собой Смедерево и титул, но признавал себя вассалом Мехмеда. Он обязывался платить ежегодную дань в 30 тысяч золотых дукатов. И главное — он навсегда, навеки отказывался от серебряных рудников.
Махмуд-паша пробежал глазами свиток и облегченно улыбнулся.
— Это полная победа, мой Султан. Без большой крови, без риска. Мы получили деньги, земли и покорного вассала.
Мехмед кивнул. Он в последний раз взглянул на туманный берег Дуная, где всё так же неподвижно стояла армия Хуньяди.
— Передай Деспоту: я принимаю его мир. Пока.
Фатих знал, что это лишь передышка. Бранкович стар и скоро умрет. Хуньяди тоже не вечен. Но Дунай останется. И Белград, белой костью стоящий на слиянии рек, останется занозой в горле Империи.
— Янко, — прошептал Мехмед, обращаясь к невидимому врагу, и ветер унес его слова над водой. — Мы встретимся. Но не сегодня. Сегодня я везу домой серебро, чтобы отлить пушку, которая разнесет твои стены в пыль.
Осень 1455 года. Золото на руинах
Возвращение Султана в Стамбул было триумфальным.
Но это был не тот шумный, пьянящий, кровавый триумф, как после взятия Города. Это был триумф созидателя. Триумф государственника.
За армией брели не столько пленные солдаты, сколько тысячи семей. Переселенцы. Лучшие мастера Сербии, чей талант теперь принадлежал Османам. Ремесленники, ткачи, кузнецы, ювелиры. Их селили в новых, ещё пахнущих стружкой кварталах Стамбула, давали им работу, хлеб и надежду.
Мехмед въехал в город через Адрианопольские ворота.
Стамбул менялся на глазах. Там, где зимой чернели закопченные руины, теперь поднимались леса новостроек, стучали топоры, звенели пилы. Купол Айя-Софии, очищенный от пыли веков, сиял на солнце, гордо увенчанный золотым полумесяцем.
Стены будущего Гранд-Базара уже выросли, и внутри слышался гул сотен голосов — первый, самый верный признак возвращающейся жизни.
Султан направился прямо во дворец.
В глубоких подвалах сокровищницы он лично наблюдал, как сгружают сербское серебро. Горы слитков тускло, магически мерцали в колеблющемся свете факелов.
— Это кровь войны, превращённая в вены мира, — задумчиво произнес он, обращаясь к Махмуд-паше. — На эти деньги мы построим медресе, чтобы воспитывать учёных. Мы построим имареты, чтобы кормить бедных. Никто в моём городе не должен ложиться спать голодным.
Глубокой ночью Мехмед стоял на балконе своего временного дворца. Прохладный бриз с Босфора шевелил полы его халата.
Он сделал то, что должен был. Обеспечил Империю ресурсами. Наполнил казну.
Но в глубине души, там, где жила его тёмная, ненасытная часть, он всё ещё стоял на том берегу Дуная. Под дождем.
Перед глазами стоял Белый Рыцарь. Хуньяди. Этот старик был единственным, кто стоял между Мехмедом и полным, безраздельным господством над Европой. Белград был ключом. Ключом к равнинам Венгрии. К Вене. К самому Риму.
Мехмед сжал деревянные перила балкона так, что костяшки пальцев побелели, а дерево жалобно хрустнуло.
— Серебро у меня есть, — прошептал он в темноту ночи, и в голосе его звучала сталь. — Теперь мне нужно железо. Много железа.
Завоеватель резко развернулся, вошел в комнату и развернул на столе чистый лист пергамента. Обмакнул перо в чернильницу.
Он начал рисовать.
Не изящные линии мечети. Не арки базара.
Его рука выводила ломаные, агрессивные линии крепости. Стены, башни, бастионы у слияния двух великих рек.
Белград.
Следующая глава истории будет написана не серебром и не чернилами.
Она будет написана огнем.
😊Спасибо вам за интерес к нашей истории.
Отдельная благодарность за ценные комментарии и поддержку — они вдохновляют двигаться дальше.