Глава 21. Сломанное крыло орла
Июль 1456 года. Стены Белграда.
Зной в тот год стоял такой, что, казалось, плавился сам воздух над Балканами. Солнце безжалостно выжигало траву, превращая равнину в желтое, хрустящее под ногами покрывало.
Фатих замер на вершине холма. Его взгляд, острый и хищный, был прикован к крепости, которую венгры именовали Нандорфехервар, а османы — Белград. Белая крепость. Она возвышалась на слиянии двух великих рек — Дуная и Савы — словно кость, застрявшая в горле империи.
Это был не просто город. Это был Ключ. За этими побелевшими от времени стенами открывалась дорога на Буду, на сияющую Вену, в самое сердце дрожащей от страха Европы.
Султан был спокоен. Пугающе спокоен.
За его спиной дышала, лязгала железом и гудела молитвами армия, какой мир не видывал со времен падения Константинополя. Сто пятьдесят тысяч воинов. Лес знамен застилал горизонт.
Триста пушек, отлитых из лучшего сербского серебра рудников Ново-Брдо, черными жерлами смотрели на христианские укрепления. А на реке, покачиваясь на мутных волнах, ждал флот — двести кораблей, скованных цепями, чтобы задушить крепость в мертвой хватке блокады.
— Они обречены, Заганос, — тихо произнес Мехмед, поправляя на тюрбане эгрет с драгоценным камнем, сверкнувшим, как глаз шайтана. — Хуньяди стар. Его время ушло.
Молодой правитель усмехнулся, глядя на далекие башни.
— И король их — трус. Ласло даже не прислал подмогу, бросил своих на растерзание. Слышишь, как трещат эти стены? Они уже наши.
Заганос-паша, занявший пост Великого Визиря после смещения Исхак-паши, почтительно склонил голову. Но в его прищуренных глазах таилась тревога, которую он не смел высказать вслух.
— Мой Повелитель, меня беспокоит не камень. Камень мы сотрем в порошок. Меня тревожит то, что за камнем. Шпионы доносят дурные вести.
— Какие же? — Султан даже не повернул головы.
— Там не только солдаты гарнизона. Там чернь. Крестьяне, ремесленники, монахи. К ним прибыл этот безумный францисканец, Иоанн Капистрано. Он ходит босым по углям и обещает им Рай, если они падут от нашей руки. Фанатики опаснее рыцарей, мой Падишах. Им нечего терять.
Мехмед пренебрежительно махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.
— Монахи с деревянными крестами против моих «Василисков»? Это даже не смешно, Заганос. Камень всегда побеждает плоть. Сталь всегда побеждает веру. Всегда.
Повелитель поднял руку, давая знак артиллеристам.
— ОГОНЬ!
Земля содрогнулась, словно в припадке. Османские батареи начали свой адский концерт. Белград мгновенно исчез в облаке едкой пыли и серного дыма, а грохот канонады заглушил даже мысли.
14 июля 1456 года. Воды Дуная
Первый тревожный звон раздался не на суше. Удар пришел оттуда, где его ждали меньше всего — с воды.
Османский флот стоял несокрушимой стеной. Корабли были сцеплены прочными цепями, образуя живую дамбу. Мехмед был уверен: ни одна щепка, ни один мешок зерна не пройдет к осажденным. Город должен был задохнуться.
Но Янош Хуньяди, прозванный «Белым Рыцарем», доказал, что дьявол не зря носит его имя в своих кошмарах.
Венгерская флотилия напоминала сборище мусора: рыбацкие лодки, плоты, торговые баржи — все, что могло держаться на воде. Но на этих досках плыли люди, готовые уйти на дно, лишь бы забрать с собой врага.
Это была не битва флотов. Это была бойня на плавучих эшафотах.
Мехмед с берега наблюдал, как его гордые галеры, зажатые в узком русле, вспыхивали одна за другой, словно сухие факелы. Венгры, презирая опасность, прыгали прямо на борта, рубили канаты, вгрызались в строй турецких судов.
К вечеру воды Дуная потемнели от пролитого. Великая река несла обломки мачт, разорванные паруса и тела тех, кто еще утром мечтал о славе. Блокада была прорвана. Путь для подкреплений и провизии в Белград открылся.
В своем шатре Мехмед в бешенстве схватил походную чашу и с силой швырнул её оземь. Серебро жалобно звякнуло.
— Они прошли! — рычал он, шагая из угла в угол, подобно загнанному тигру. — Этот старый лис Хуньяди прошел!
— Это ничего не меняет, мой Султан, — осторожно попытался успокоить его Махмуд-паша, видя, как раздуваются ноздри повелителя. — Они сами загнали себя в ловушку. Теперь ртов в крепости больше. Голод наступит быстрее.
Мехмед резко остановился. Его лицо исказила гримаса нетерпения.
— Голод? Я не буду ждать, пока их желудки прилипнут к спинам! Я раздавлю их силой. Завтра же!
21 июля 1456 года. День генерального штурма
Стены внешнего города рухнули. Огромные бреши зияли в обороне, как открытые, кровоточащие раны умирающего зверя.
— Сегодня мы будем ужинать в цитадели! — объявил Мехмед перед строем своих элитных частей.
Янычары двинулись в атаку на рассвете. Это была лавина из белых колпаков и сверкающих ятаганов. Они смели измученных защитников с внешних рубежей, ворвались в город и, опьяненные легким успехом, рассыпались по узким улочкам, начав грабить дома.
Они думали, что победа уже в кармане. Но они забыли, с кем имеют дело.
Хуньяди не бежал. Он ждал. Старый полководец позволил туркам войти, позволил им растянуться, потерять строй, увязнуть в лабиринте переулков.
А потом капкан захлопнулся.
— ЗА ХРИСТА! — разнесся над городом визгливый, старческий, но невероятно сильный крик.
Это был монах Капистрано. Семидесятилетний старик в рваной рясе, с грубым деревянным крестом в руках, стоял на баррикаде, словно призрак возмездия.
За его спиной бурлила толпа. Не рыцари в сияющих латах. Нет. Это были крестьяне с перекошенными от ярости лицами, вооруженные цепами для молотьбы зерна, ржавыми косами, топорами и пращами.
— Бейте их! Небеса смотрят на вас!
И эта толпа оборванцев бросилась на элиту османской армии. В тесноте улиц длинные ятаганы и алебарды янычар оказались бесполезны. Их теснили вилами, забивали дубинами, стягивали с коней крюками.
В этот момент ударили тяжелые рыцари Хуньяди. Закованные в броню, как железные башни, они врезались во фланги, дробя строй османов.
Дрогнули самые храбрые. Началась паника. Те, кто минуту назад считал себя хозяевами мира, теперь бежали, бросая оружие и добычу.
Поле перед лагерем. Полдень
Мехмед не верил своим глазам.
Стоя у своей ставки, он видел, как его армия, его гордость, превращается в неуправляемое стадо. Они бежали! Бежали от толпы мужиков с вилами!
— СТОЯТЬ! — закричал он так, что жилы вздулись на шее. — Стоять, трусы! Куда вы?!
Но лавина страха была неудержима. Солдаты с безумными глазами проносились мимо Султана, даже не узнавая его.
— Там шайтаны! — хрипел кто-то. — Там сам Иблис!
И тогда Мехмед сделал то, чего не должен делать полководец. Рассудок помутнел от унижения.
Он выхватил саблю. Клинок хищно свистнул в воздухе.
— Если вы бежите от них, то бегите и от меня! — взревел Фатих.
Удар шпорами — и его чистокровный арабский скакун взвился на дыбы. Султан один бросился навстречу наступающей венгерской волне. Это был жест безумного отчаяния. Жест завоевателя, который физически не умеет проигрывать.
Увидев Господина, врубающегося в гущу врагов, его личная гвардия — верные бостанджи и ага янычар Хасан — бросились следом.
— Защищайте Падишаха!
Мехмед рубил наотмашь, не чувствуя сопротивления плоти. Он снес голову какому-то ополченцу, разрубил щит рыцарю. Его белоснежный парадный кафтан мгновенно стал багровым от чужой влаги.
Он оказался в центре водоворота. Вокруг звенела сталь, хрипели умирающие кони и люди.
— Это Султан! — закричал кто-то из венгров, указывая на богатый тюрбан. — Вон тот! Бейте его!
Воздух наполнился свистом. В него полетели копья и стрелы.
Ага янычар Хасан, огромный как гора, закрыл Мехмеда своим щитом, принимая удары на себя.
— Уходим, мой Повелитель! — кричал Хасан, отбиваясь сразу от трех мечников.
— Их слишком много! Мы не удержим!
— Я не уйду! — хрипел Мехмед. Его лицо было залито потом, смешанным с копотью. — Я не уступлю Янко! Никогда!
В этот момент Судьба нанесла свой удар.
Венгерский арбалетчик, укрывшийся за горой тел, хладнокровно прицелился. Щелчок тетивы потонул в шуме битвы, но результат был страшным.
Мехмед почувствовал тупой, обжигающий удар в бедро. Стрела с страшной силой пробила мышцу, войдя глубоко в мясо, едва не задев кость.
Мир перед глазами потемнел и накренился. Боль была такой резкой, что перехватило дыхание. Сабля выпала из ослабевшей руки. Султан покачнулся в седле.
— Падишах ранен! — этот крик пронесся над полем битвы страшнее пушечного залпа.
Хасан-ага подхватил падающего правителя, не дав ему коснуться оскверненной земли.
— Уносим его! Живее!
Гвардейцы сомкнули плотное кольцо вокруг раненого. Хасан, защищая тело господина до последнего вздоха, принял на себя удар тяжелого венгерского меча и рухнул замертво, исполнив свой долг.
Мехмеда вытащили из этого ада. Полубессознательного, бледного как полотно, его бросили на повозку.
Последнее, что выхватил его мутнеющий взгляд перед тем, как провалиться в темноту забытья, были белые стены Белграда. На одной из башен, казалось, стоял сам Янош Хуньяди.
Белый Рыцарь победил.
Ночь после битвы. Шатер Султана
Воздух в шатре был тяжелым, пропитанным запахом уксуса, лечебных трав и горелой плоти. Лекари только что извлекли наконечник.
Мехмед лежал на походной постели. Его лицо приобрело землистый оттенок, лихорадка била молодое тело крупной дрожью.
Рядом, на коленях, сидел Махмуд-паша. По щекам сурового визиря текли слезы.
— Армия разбита, мой Султан, — шептал он, боясь поднять глаза. — Мы потеряли пушки. Обоз разграблен. Янычары деморализованы, они шепчутся по углам...
— Что они говорят? — голос Мехмеда был похож на шелест сухих листьев.
— Они говорят... что это кара Всевышнего за нашу гордыню.
Мехмед с трудом открыл глаза. В них было столько боли и темной глубины, что Махмуд невольно отшатнулся.
— Гордыню... — прошептал Султан пересохшими, потрескавшимися губами. — Да. Я думал, я — новый Александр Македонский. Я думал, я — Цезарь. А я всего лишь человек, который истекает кровью и не может встать.
Он попытался приподняться на локтях, но вспышка боли в ноге швырнула его обратно на подушки.
— Где Хуньяди? Он идет за нами?
— Нет, Повелитель. Он не преследует. Разведчики говорят, в их лагере началась моровая язва. Трупов вокруг крепости так много, что воздух отравлен. Чума косит победителей так же, как и побежденных.
Мехмед закрыл глаза. Уголки его губ дрогнули.
— Мы уходим, Махмуд. Сожгите все, что нельзя унести. Мы возвращаемся в Стамбул.
— Что сказать людям, Повелитель? Что сказать послам Европы, которые будут смеяться нам в лицо?
Мехмед сжал зубы, подавляя стон. Взгляд его прояснился.
— Скажи им... скажи им, что Орел ранен, но не убит. Скажи им, что Хуньяди выиграл один день, но я выиграю век.
Август 1456 года. Дорога домой
Отступление было горьким, как полынь. Пыль дорог скрипела на зубах, напоминая вкус праха надежд.
Султан ехал в закрытой повозке. Он не мог сидеть в седле — рана гноилась, причиняя адские мучения при каждом толчке колес. Но еще больше гноилась его душа.
Он вспоминал слова казненного Халила-паши: «Ты будешь одинок на вершине». Он вспоминал взгляды своих воинов — пустые, испуганные, осуждающие.
В Софии, где остатки великой армии сделали привал, к Султану пришел гонец с письмом. Печать была черной.
— Говори, — приказал Мехмед, опираясь на трость.
Гонец не смел поднять глаз.
— Янош Хуньяди мертв, мой Повелитель.
— Как? — Мехмед замер.
— Не от меча. Не от стрелы. Чума забрала его в лагере под Земуном.
Мехмед долго молчал. Письмо дрожало в его руке. Его главный враг. Его учитель в жестоком искусстве войны. Человек, который дважды разбил его отца и теперь унизил его самого. Мертв.
Султан, тяжело прихрамывая, вышел из шатра. Он посмотрел на север, туда, где за горизонтом остался Дунай.
— Ты ушел непобежденным, Янко, — тихо произнес он в пустоту. — Ты забрал мою победу с собой в могилу.
По его щеке скатилась одинокая слеза. Это была не слеза радости или облегчения. Это была дань странного, глубокого уважения врага к врагу.
— Мир стал пустым без тебя, — прошептал Фатих. — Теперь мне не с кем мериться силой, равной моей.
Он выпрямился. Боль в ноге резким уколом напомнила ему, что он, в отличие от Белого Рыцаря, все еще дышит этим воздухом.
— Но я жив.
В его глазах снова зажегся тот холодный, опасный огонь, который заставил Константинополь пасть.
— И пока я жив, война не окончена.
Он резко повернулся к своим визирям, которые ожидали приказаний.
— Готовьтесь. Хватит смотреть на Запад. Следующим летом мы идем на Восток. Трапезунд ждет нас.
Султан Мехмед II, отныне Хромой Завоеватель, возвращался домой, чтобы зализать раны и стать еще опаснее. Ибо ничто так не закаляет дамасскую сталь, как удар молота, который не смог её сломать.
😊Спасибо вам за интерес к нашей истории.
Отдельная благодарность за ценные комментарии и поддержку — они вдохновляют двигаться дальше.