Телефон завибрировал в кармане халата, когда я домывала последнюю тарелку после ужина. Номер свекрови высветился на экране, и я почувствовала, как внутри что-то сжалось. Ольга Петровна никогда не звонила просто так — поболтать о погоде или спросить, как дела у внуков. Каждый её звонок означал какую-нибудь просьбу, претензию или новость, от которой потом болела голова.
— Марина, передай трубку Серёже, — без приветствия начала она.
— Добрый вечер, Ольга Петровна. Серёжа в душе, перезвонит через десять минут.
— Ничего, подожду. Дело срочное.
Я вытерла руки полотенцем и пошла в ванную. Постучала в дверь.
— Серёж, твоя мама на связи. Говорит, срочно.
Муж выключил воду, и через минуту вышел, обмотанный полотенцем, с мокрыми волосами. Взял телефон, и я видела, как менялось его лицо — от удивления к озабоченности, потом к чему-то похожему на растерянность.
— Мам, но это же... Хорошо. Да. Понял. Обсудим.
Он положил трубку на тумбочку и посмотрел на меня так, будто пытался подобрать слова.
— Что случилось? — спросила я, хотя уже чувствовала, что ответ мне не понравится.
— Тётя Зина приезжает. Из Воронежа. На операцию. Будет жить у нас.
Я села на край кровати. Тётя Зина — родная сестра Ольги Петровны, женщина семидесяти двух лет, которую я видела ровно три раза за двенадцать лет брака. На нашей свадьбе, на похоронах свёкра и на юбилее свекрови. Каждый раз она смотрела на меня так, будто я была прислугой, случайно оказавшейся за праздничным столом.
— Надолго? — голос прозвучал ровнее, чем я ожидала.
— Мама сказала, минимум месяц. Операция на тазобедренном суставе, потом реабилитация.
— Серёж, у нас двухкомнатная квартира. Мы, двое детей. Куда мы её поселим?
Он развёл руками:
— Мама сказала, что у неё самой места нет. Ремонт затеяла, всё в пыли.
Я почувствовала, как внутри поднимается волна раздражения. Ремонт. Конечно. Ольга Петровна жила в трёхкомнатной квартире одна, но почему-то места для родной сестры там не нашлось.
— А почему не в больнице после операции? Или в санатории каком-нибудь?
— Дорого. Тётя Зина на пенсии, накоплений особых нет.
Я встала и подошла к окну. За стеклом темнело, в соседних домах зажигались огни. Обычный вечер превращался в начало чего-то, что грозило перевернуть нашу и без того непростую жизнь.
---
Тётя Зина приехала через неделю. Поезд прибывал в семь утра, и Серёжа поехал её встречать, пока я собирала детей в школу. Лёшке было одиннадцать, Настюшке — восемь, и оба восприняли новость о гостье без особого энтузиазма.
— Мам, а она долго будет? — спросил сын, запихивая в рюкзак учебники. — У меня через две недели день рождения, ребята придут...
— Разберёмся, — ответила я, хотя сама не представляла, как.
Когда дети ушли, я прошлась по квартире, пытаясь увидеть её глазами чужого человека. Маленькая кухня, где вчетвером мы помещались с трудом. Детская, разделённая шкафом на две половины — для сына и дочери. Наша с Серёжей спальня, куда теперь предстояло въехать тёте Зине.
— Мы будем спать в детской, — объявил муж накануне. — Разложим там диван.
— А дети?
— Настя на раскладушке, Лёшка на полу, на матрасе. Потерпят месяц.
Я промолчала тогда. Промолчала, потому что понимала — спорить бесполезно. Для Серёжи семья всегда была святым, а под семьёй он понимал прежде всего свою мать и её родню.
Входная дверь открылась около девяти. Я вышла в коридор и увидела тётю Зину, опирающуюся на палку. Она похудела с нашей последней встречи, лицо осунулось, но глаза смотрели всё так же цепко и оценивающе.
— Здравствуйте, Зинаида Петровна, — сказала я.
Она окинула взглядом прихожую, задержалась на вешалке с детскими куртками, на обувнице, забитой кроссовками и ботинками.
— Тесновато у вас.
Не «здравствуй», не «спасибо, что приютили». Просто констатация факта, произнесённая тоном, каким говорят о чём-то неприятном.
Серёжа занёс чемодан и сумку, поставил в угол.
— Зинаида Петровна, может, чаю? — предложила я, стараясь сохранить приветливость.
— Можно. Только не крепкий. И сахара не клади, я с собой привезла.
Она достала из сумки жестяную банку и протянула мне:
— Вот. Это заменитель, мне с обычным нельзя.
На кухне я заваривала чай, а из комнаты доносился голос тёти Зины:
— Серёженька, а занавески у вас давно не стиранные. И люстра пыльная. Мариночка твоя, видно, не сильно хозяйничает.
Я сжала кружку так, что побелели костяшки пальцев.
---
Первая неделя прошла в режиме выживания. Тётя Зина оказалась из тех людей, которые своё мнение считают единственно правильным, а чужой уклад жизни — глупостью, подлежащей немедленному исправлению.
— Зачем ты картошку варишь в мундире? Чистить надо заранее, — говорила она, стоя у меня над душой на кухне.
— Так витамины лучше сохраняются, — отвечала я, стараясь не скрипеть зубами.
— Глупости это всё. Выдумки для лентяек.
Дети обходили её стороной. Лёшка с первого дня невзлюбил гостью после того, как она отчитала его за громкую музыку.
— В моё время дети старших уважали! А это что такое, грохот какой-то?
— Это рок, — буркнул сын.
— Бесовщина, а не музыка.
Настюшка притихла и старалась быть незаметной, но и ей досталось — за разбросанные игрушки, за громкий смех, за то, что «носится по квартире как угорелая».
— Мам, она злая, — прошептала дочка перед сном. — Можно её обратно отправить?
Я погладила её по голове и ничего не ответила.
---
Операция была назначена на середину месяца. Серёжа отвёз тётю Зину в больницу, я вздохнула с облегчением, подумав, что хотя бы неделю она пробудет там. Но оказалось, что современная медицина шагнула далеко вперёд — выписали её уже через четыре дня.
— Домашний уход нужен, — объяснил врач. — Перевязки, специальная гимнастика, диета.
И всё это легло на мои плечи.
Каждое утро начиналось с требовательного стука палкой в стену:
— Мариночка! Мне пора менять повязку!
Я приходила с медицинским набором, бинтами, перекисью. Делала всё аккуратно, как показывали в больнице. Но тётя Зина всегда находила к чему придраться:
— Туго намотала. Ослабь.
— Зинаида Петровна, врач сказал, что так правильно.
— Врач молодой, что он понимает.
Гимнастику она выполнять отказывалась:
— Больно мне. Отстань со своими упражнениями.
Диету нарушала постоянно:
— Принеси мне булочку. С повидлом.
— Вам нельзя сладкое.
— Я семьдесят два года прожила, знаю, что мне можно!
Я приносила булочку, потому что иначе начинались жалобы Ольге Петровне, которая немедленно звонила сыну:
— Серёженька, что там Маринка творит? Зиночка говорит, её голодом морят!
Муж приходил с работы измотанный, но первым делом шёл к тёте — проведать, спросить, как себя чувствует. Меня будто и не существовало.
---
Гроза разразилась на третьей неделе.
У Лёшки был день рождения. Мы планировали скромно — позвать пятерых друзей, заказать пиццу, посмотреть фильм. Но тётя Зина с утра объявила:
— Шум мне противопоказан. Отмените это ваше безобразие.
— Это день рождения ребёнка, — сказала я, чувствуя, как в груди разгорается что-то горячее.
— И что? Перенесите на другой день. Или в парк идите празднуйте.
— На улице ноябрь.
— В кафе тогда.
— У нас нет денег на кафе для шести детей, Зинаида Петровна.
Она поджала губы:
— Не умеете жить — не надо было детей рожать.
Я замерла. Слова ударили так, будто меня окатили ледяной водой. За двенадцать лет я слышала от неё и от Ольги Петровны много неприятного, но такого — никогда.
— Что вы сказали? — переспросила тихо.
— Что слышала. Двоих настрогали, а обеспечить не можете. Серёженька мой на трёх работах вкалывает, а ты дома сидишь.
— Я работаю из дома. Удалённо. И занимаюсь детьми, и домом, и вами последние три недели.
— Подумаешь, работа. В компьютере ковыряться — это не работа.
Я развернулась и вышла из комнаты. В коридоре наткнулась на Серёжу, который, оказывается, слышал весь разговор.
— Серёж, — сказала я, глядя ему в глаза. — Поговори с ней. Пожалуйста.
Он отвёл взгляд:
— Мариш, она пожилой человек, после операции. Потерпи ещё немного.
— Немного — это сколько? Месяц уже прошёл. Когда она уезжает?
— Ну... — он замялся. — Мама сказала, что ремонт затянулся. Ещё пару недель, наверное.
— Пару недель?
— Может, три.
Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Три недели. Потом ещё три. А потом ещё.
— Я так больше не могу, — сказала тихо, но твёрдо.
— Мариш, ну что ты как маленькая...
— Я не маленькая! — голос сорвался, и я испугалась, что меня услышат дети. Понизила тон до шёпота: — Я взрослая женщина, которая три недели живёт в аду. Меня унижают в собственном доме, мои дети ходят на цыпочках, мы с тобой спим на разваливающемся диване в детской, потому что твоя мама решила, что ремонт важнее родной сестры!
— Не говори так про маму!
— А как говорить? Серёж, она живёт одна в трёхкомнатной квартире! Какой там ремонт? Она просто не хочет возиться с Зинаидой Петровной, вот и спихнула её на нас!
Он покраснел. Я видела, что попала в точку, но признавать это он не собирался.
— Ты всё преувеличиваешь, — бросил он и ушёл на кухню.
---
День рождения мы всё-таки отпраздновали. Дети сидели тихо, фильм смотрели в наушниках, пиццу ели почти беззвучно. Лёшка задул свечи на торте и загадал желание. Я не спрашивала какое, но по его взгляду в сторону нашей спальни, где лежала тётя Зина, могла догадаться.
Вечером, когда гости разошлись, сын подошёл ко мне:
— Мам, спасибо. Было здорово.
— Правда?
— Ну, не так, как в прошлом году. Но нормально.
Он обнял меня, и я вдруг почувствовала, какой он уже высокий. Одиннадцать лет. Скоро подросток, скоро совсем взрослый. А я пропускаю эти моменты, потому что всё время занята чужим человеком, которому до нас нет никакого дела.
---
Ночью я долго не могла уснуть. Лежала на неудобном диване, слушала сопение Серёжи и думала. О том, как мы жили раньше. О том, как постепенно, год за годом, его семья занимала всё больше места в нашей жизни. О том, как я уступала — сначала в мелочах, потом в крупном.
Когда Ольга Петровна решила, что мы проведём каждый новый год у неё — я согласилась. Когда она стала приезжать к нам без предупреждения и критиковать всё подряд — я молчала. Когда она заявила, что хочет присутствовать при рождении Насти, и Серёжа не посмел ей отказать — я скрипела зубами, но терпела.
Но сейчас... Сейчас я чувствовала, что дошла до края. Ещё шаг — и упаду.
---
На следующее утро я собрала детей в школу, сварила кашу тёте Зине (которая, разумеется, сказала, что каша пресная и переваренная) и заперлась в ванной. Достала телефон и начала искать.
Санатории с реабилитацией. Пансионаты. Дома престарелых с медицинским уходом. Цены кусались, но я нашла несколько приемлемых вариантов.
Вечером, когда Серёжа вернулся с работы, я положила перед ним распечатки.
— Что это? — спросил он.
— Варианты. Для тёти Зины.
— Марина, мы это уже обсуждали...
— Не обсуждали. Ты сказал, что дорого. Я нашла подходящие варианты. Вот этот, например, — я ткнула пальцем в одну из страниц, — пятнадцать тысяч в неделю. С трёхразовым питанием, процедурами и присмотром врачей.
— Откуда у нас такие деньги?
— От туда же, откуда у твоей мамы деньги на ремонт. Серёж, она может помочь оплатить. Это её сестра.
Он долго молчал, глядя на бумаги.
— Я поговорю с мамой, — наконец сказал он.
---
Разговор с Ольгой Петровной я слышала только частично — муж ушёл на балкон, но дверь прикрыл неплотно. До меня долетали обрывки:
— Мам, так больше нельзя... Нет, не капризы, у нас реально... Понимаю, но... Хорошо. Подумай.
Он вернулся хмурый.
— Что сказала?
— Что подумает.
Я кивнула. Это было уже что-то.
Ольга Петровна думала три дня. Потом позвонила — не Серёже, а мне.
— Значит, выживаешь Зиночку, — начала она без предисловий.
— Ольга Петровна, я предложила достойный вариант. Там уход лучше, чем я могу обеспечить, врачи рядом...
— Не юли. Ты её терпеть не можешь.
— Мне тяжело, — сказала я честно. — У нас маленькая квартира, двое детей, работа. Я не справляюсь.
Повисла пауза.
— Ладно, — вдруг сказала свекровь. — Забираю к себе.
— Что?
— Ремонт доделаю по-быстрому, строителей напрягу. Через неделю заберу.
Я не поверила своим ушам.
— Спасибо, Ольга Петровна.
— Не за что благодарить. Серёжу береги.
Она отключилась, а я ещё долго стояла с телефоном в руках, пытаясь осознать, что произошло.
---
Тётя Зина уезжала в воскресенье. Ольга Петровна приехала на такси, и они вдвоём погрузили вещи — чемодан, сумку, коробку с какими-то мазями.
— До свидания, — сказала я в прихожей.
Тётя Зина посмотрела на меня долгим взглядом. В нём не было благодарности — только что-то похожее на признание равного противника.
— Бывай, — обронила она и вышла.
Дверь закрылась, и квартира будто вздохнула. Я прислонилась к стене и закрыла глаза. Дети высыпали из комнаты.
— Уехала? Правда уехала? — Настюшка подпрыгивала от радости.
— Уехала.
— Ура! — Лёшка схватил сестру и закружил её по коридору. — Мам, можно я музыку включу? Громко?
— Включай.
Из его комнаты грянул рок, и мне впервые он показался не шумом, а музыкой.
---
Вечером мы с Серёжей сидели на кухне. Дети уже легли, и в квартире стояла непривычная тишина.
— Извини, — вдруг сказал он. — Я был неправ.
Я повернулась к нему. За двенадцать лет он редко произносил эти слова.
— В чём именно?
— Во всём. Что не встал на твою сторону. Что не замечал, как тебе тяжело. Что позволял ей... — он запнулся, — позволял им обоим вытирать о тебя ноги.
Я молчала.
— Маришка, — он взял меня за руку, — я знаю, что последние годы было сложно. Что моя мама... непростой человек. Но я люблю тебя. И детей. И нашу семью.
— Серёж, — я сжала его ладонь, — ты должен решить, что для тебя важнее. Потому что я больше не хочу так жить. Не хочу быть на втором месте после твоей мамы.
Он смотрел на меня серьёзно, без тени обычной уклончивости.
— Ты не на втором месте. Ты на первом. Просто я... мне нужно научиться это показывать.
— Тогда давай учиться вместе.
---
Той ночью мы впервые за месяц спали в своей кровати. За окном шёл первый снег, крупные хлопья кружились в свете фонаря. Серёжа обнимал меня, и я чувствовала тепло его тела, биение сердца.
Я не знала, что будет дальше. Изменится ли что-то по-настоящему или через полгода мы снова окажемся в той же ситуации. Но сейчас, в этот момент, я знала одно: я наконец сказала вслух то, что держала в себе годами. И меня услышали.
Может быть, впервые за долгое время.
Я повернулась к мужу и тихо произнесла:
— Когда в следующий раз кто-то из твоей родни захочет устроить у нас ночлежку — вспомни этот месяц.
Он усмехнулся в темноте:
— Думаешь, твоя родня устроит у нас ночлежку? В этот раз мимо!
— Это я тебе говорю, Серёжа. Не тебе мне.
Он помолчал.
— Понял. Следующий раз — мимо.
Я улыбнулась и закрыла глаза. За стеной тихо посапывали дети. На кухне тикали часы. Квартира снова стала нашей — маленькой, тесной, неидеальной, но нашей.
И это было самое важное.
---
Так же рекомендую к прочтению 💕:
семья, свекровь, муж, скандал, бытовая драма, родственники, квартира, терпение, отношения, психология семьи