Шестьдесят тысяч исчезли за одну ночь.
Ирина стояла на кухне и смотрела на пустой розовый конверт с надписью «Лера — вуз, август 2026». Кто-то распорол его по шву, вытряхнул всё и небрежно кинул обратно на стол. Внутри болтался одинокий десятирублёвый.
Запах дешёвого сидра висел в воздухе. В раковине гора немытой посуды, на столешнице липкое пятно. Ирина автоматически потянулась к виску — там уже неделю ныло так, что хотелось выть.
Она подошла к окну.
Во дворе, прямо под их домом, на капоте старой Киа сидела Лера в обнимку с парнем в чёрной толстовке. Музыка из машины била по стёклам, соседка Тамара уже дёргала штору на втором этаже.
Часы показывали 21:40. Смена в поликлинике началась в восемь утра. Перед этим до часу ночи Ирина дописывала отчёты для частной клиники — подрабатывала удалённо по ночам. В этом месяце вышло 78 тысяч, и каждая лишняя тысяча шла в этот розовый конверт.
Дверь хлопнула. В дом ворвался смех, табачный дым, сладкие духи и запах энергетика.
Лера влетела на кухню — синие ногти, блёстки на джинсовке, телефон в руке.
— Ма, есть что-нибудь поесть? Мы ещё картошку пожарим.
Ирина не поправила её. За семь лет замужества так и не привыкла к этому «ма» — Лера не её дочь, а падчерица. Но всё равно сдавливало горло каждый раз.
— Лера. Где деньги из конверта?
Девочка дёрнулась, пачка замороженных пельменей зависла в воздухе.
— Каких денег?
— Этих. — Ирина подняла конверт. — Здесь было шестьдесят тысяч.
Лера закатила глаза:
— Ой, началось... Я у папы взяла. Он сказал, это его.
Ирина медленно встала.
— Андрей! — крикнула она так, что музыка во дворе на секунду сбилась.
Муж поднялся из гостиной, тяжело, как всегда по вечерам.
— Чего орёшь? Я только сел покурить.
Ирина молча протянула ему конверт.
— Лера говорит, ты дал ей эти деньги.
Он напрягся на секунду, но быстро смягчил лицо — тот самый взгляд, которым когда-то уговорил её взять его с ребёнком. «Никто больше не примет одинокого отца».
— Не кипятись. Я просто одолжил. Вернём же.
— Андрей, это деньги на её обучение, — в горле встал комок. — Ты сам месяц назад сказал: «Каждый рубль туда».
— Ну ты же понимаешь. — Он отмахнулся. — Там ситуация была. Ей за телефон надо было отдать, иначе отключили бы. Девочка без связи как?
Перед глазами всплыла картина двухгодичной давности.
Лера переехала к ним «на пару месяцев», потому что у бывшей жены Андрея «новый мужчина, им тесно». Девочке было тогда пятнадцать.
Ирина привезла из ИКЕА комод, постельное с цветочками, купила зимние сапоги за семь девятьсот, хотя себе взяла самые дешёвые.
Лера с порога бросила:
— Клёво, хоть не в общаге.
Прошло два года. «Пара месяцев» превратилась в постоянную прописку, а Ирина — в бесплатную уборщицу и банкомат.
Каждое утро перед сменой в шесть часов она заходила в ванную и видела одно и то же: чужие длинные волосы на плитке, зеркало в брызгах тонального крема, стакан с засохшей помадой. Брала губку и мыла. Иначе не могла почистить зубы.
Ночами Андрей ворочался рядом и шептал в темноту:
— Потерпи ещё чуть-чуть. Я ей должен. В её детстве всё пропустил — по вахтам мотался. Теперь хоть так заглажу.
Он рассказывал, как пропустил первые шаги дочки, как приезжал пахнущий соляркой раз в полгода, а Лера пряталась за мамину ногу. Ему было стыдно. И теперь он платил этой виной — засовывал Лере в руки всё, что та просила.
— Андрей, — сейчас голос Ирины стал твёрже. — Ты взял деньги из общего конверта даже не сказав мне.
— Да что ты за эти бумажки зацепилась? Ещё заработаем.
— Я по ночам не сплю, чтобы «заработаем». — Ирина резко повысила голос. — Ты второй месяц сидишь «между проектами», а я вкалываю в две смены!
Лера хлопнула дверцей холодильника:
— Вы опять? Может, потом разберётесь?
Ирина посмотрела на неё. На аккуратные нарощенные ресницы. На новый смартфон за восемьдесят тысяч, который девочка листала, не поднимая глаз.
— Лера, на что ты потратила эти деньги?
Та фыркнула:
— Я же сказала, отдала. Подруга заняла мне на айфон, надо было вернуть. А что такого? Это папины деньги всё равно.
— Не только папины. — Пальцы начали подрагивать. — Я перевела туда премию — двадцать пять тысяч.
Андрей отступил на шаг:
— Ну я потом верну, что ты начинаешь...
— Когда «потом»?! — она резко повернулась к нему. — Когда Лера закончит колледж, куда даже документы не подала? Или когда ты выйдешь из «между проектами»?
Мигрень ударила сильнее, мир поплыл. Ирина опёрлась о стол, почувствовала липкость под ладонью.
— Мам, ну правда. — Лера закатила глаза. — Можно не орать? Ты сама согласилась копить мне на вуз. Никто не заставлял.
Удар.
«Сама согласилась».
Как когда-то Ирина сама закрыла вклад «на море» и перекинула деньги на ремонт Лериной комнаты. Сама предложила подработку по выходным, «чтобы спокойнее за будущее ребёнка». Всё добровольно.
А теперь виновата в том, что устала.
— Знаешь что, — Ирина вдруг услышала свой голос чужим, спокойным. — Я действительно сама согласилась. И могу сама отказаться.
Андрей насторожился:
— В смысле?
Она вытерла руки о полотенце, медленно, аккуратно.
— Всё. С сегодняшнего дня я не финансирую Лерины айфоны, долги и ночные тусовки. Деньги с моей зарплаты идут на ипотеку, коммуналку и еду. На учёбу отложу столько, сколько смогу, но конверт теперь у меня.
— Ты что, с ума сошла?! — Лера вспыхнула. — Я не собираюсь жить как нищая!
— Тогда зарабатывай. — Ирина пожала плечами. — Тебе семнадцать, можно подрабатывать.
— Ира, ну не перегибай! — Андрей всплеснул руками. — Ребёнок и так на нервах из-за экзаменов.
— Ребёнок? — сухой смешок. — Ребёнок, который знает, где лежит конверт с деньгами, и спокойно его вскрывает?
В памяти всплыл вчерашний вечер. Она пришла в половине одиннадцатого, тихо, чтобы никого не разбудить. Из Лериной комнаты шёл смех, светился экран, играла музыка. Девочка говорила кому-то по громкой связи:
— Да она проглотит. Всегда глотает. Скажешь «папины деньги» — и всё, даже бровью не поведёт.
Тогда в груди неприятно дёрнулось. Но Ирина устала, решила «разобраться потом».
Сейчас «потом» наступило.
— Вчера слышала, как ты говорила, что я «всё проглатываю», — добавила она спокойно. — Ошиблась.
Повисла тишина.
Где-то далеко играла музыка, в подвале щёлкнуло реле.
— Так. — Андрей провёл ладонью по лицу. — Давайте остынем. Ир, я всё верну. Просто не сейчас.
— Когда? — она смотрела ему в глаза. — Ты уже год «вот-вот» вернёшь, «вот-вот» найдёшь работу, «вот-вот» перестанешь закрывать её косяки. Ты не помогаешь ей — ты себя от вины откупаешь.
Он дёрнулся, будто его ударили:
— Не смей...
— Это твоё прошлое, Андрей. — Ирина покачала головой. — Но расплачиваюсь за него почему-то я.
Несколько секунд он молчал, потом сжал губы:
— Хорошо. Раз тебя всё так не устраивает — что ты предлагаешь? Выставить мою дочь на улицу?
Слово само сорвалось:
— Да.
Лера вскрикнула:
— Ты не имеешь права! Это папин дом!
— Наш дом. Общий. — Странное спокойствие. — Я плачу ипотеку не меньше твоего отца.
Ирина внезапно ясно увидела свой завтрашний день: снова вставать в шесть, пробираться через гору чужих тарелок, терпеть громкую музыку до часу ночи, объяснять тёте Тамаре, почему «у вас вечно гам стоит».
И поняла, что больше не может.
— Лера может жить у матери, может снять комнату, может остаться в общаге. Но здесь она больше не живёт. В гости — пожалуйста. По договорённости. Ночевать — нет.
— Да моя мать тебя... — Андрей побледнел. — Она и так считает, что ты вытеснила Лерку.
— Я устала бояться, кто что скажет. — Ирина впервые сказала это вслух. — Мне сорок пять. И я хочу дома не ходить по липкому полу.
Лера хлопнула дверью так, что задрожали стёкла.
Андрей ушёл на улицу, долго курил, шёпотом с кем-то разговаривал по телефону.
У Ирины между лопатками стянуло так, что едва выпрямилась. Но внутри что-то сдвинулось.
В ту ночь она почти не спала, но не от тревоги. Лежала и считала шаги: позвонить в ЖЭК насчёт замены замков, предупредить соседку, что ночные сборища закончились, поговорить с начальницей о переходе на одну ставку.
Через три дня, в субботу, мастер поменял замки. Две тысячи за полчаса работы.
Новые, блестящие, с другими ключами.
Ирина держала связку в ладони — три одинаковых, тяжёлых, холодных.
— Один мне, один Андрею, — сказала вслух. — И один запасной.
Когда Лера вернулась вечером и дёрнула за ручку, дверь не открылась. Позвонила в звонок. В домофон. Андрею.
Они разговаривали на крыльце минут сорок. Крики было слышно у соседей.
— Это она! — Лера показывала на окно. — Она меня выгоняет!
Ирина не вышла. Впервые за много лет позволила себе не оправдываться.
Андрей вошёл, бросил куртку на стул:
— Ну довольна? Моя мать сказала, что ты стерва. Лера к ней поехала.
В груди кольнуло, но не так остро.
— Жаль, что она так думает. Но дома тихо. Ты сам слышишь?
Он замолчал.
За окном не орали песни, не хлопали дверьми машин, не гремела посуда в два ночи. Только холодильник тихонько урчал, да где-то вдалеке прошёл поезд.
Вечером Ирина достала с верхней полки старую коробку с акварельными красками. Когда-то любила рисовать, но последний раз брала их до второго замужества — в 2017-м.
— Ты что, рисовать собралась? — Андрей удивлённо смотрел из проёма.
— А почему нет? — краем губ улыбнулась. — У меня первый свободный вечер за... даже не помню, за сколько лет.
Он поёрзал, явно не находя себе места без привычного фона из Лериных сериалов:
— Родня не простит.
— Возможно. — Ирина провела кистью по бумаге. — Но я хотя бы себя перестану предавать.
Он долго стоял, потом сел напротив, налил чаю:
— Я... Ладно. Раз так, давай договоримся. Поговорю с Лерой насчёт подработки. И насчёт денег.
Ирина кивнула. Не из благодарности — просто отметила: ещё один шаг.
Позже, уже ближе к полуночи, они сидели на кухне вдвоём. На плите булькал суп на завтра, на подоконнике стояла её первая за много лет попытка нарисовать закат.
Мигрень отступила. В груди стало свободнее.
Телефон вибрировал — сообщения от свекрови, пропущенный от Леры. Ирина положила его экраном вниз.
Дом был тот же — шестьдесят пять квадратов, ипотека, тесная кухня. Но в воздухе впервые за два года не пахло чужими духами и сидром. Только куриным бульоном, свежим хлебом и акварельной водой.
— Как-то тихо, — Андрей взглянул в окно.
— В этом весь смысл, — ответила Ирина.
Она опёрлась спиной о тёплую плиту, закрыла глаза.
В голове ещё роились страхи: что скажут, как отреагируют, выдержит ли Андрей давление семьи. Но под этим шумом ясно прозвучала простая мысль:
«Я имею право на свои стены и свою тишину».
И это стоило любой испорченной репутации.
Вечер тянулся медленно, без скандалов и хлопков. Они молча ели суп и слушали, как в собственном доме впервые за два года можно услышать тиканье часов на стене.