Когда в этой семье впервые прозвучало: «Или мама, или жена», Саша ещё верил, что можно никого не выбирать.
Он ошибался.
Мать стояла в коридоре с маленьким чемоданчиком и авоськой, как будто на вокзал собирается.
Щёки красные, платок на голове сбился набок, пальто застёгнуто всего на одну пуговицу.
— Всё, Саша. Я ухожу. Раз я тут лишняя.
Из кухни сразу голос жены, сквозь шум чайника и грохот посуды:
— Да никто вас не выгоняет. Вы сами уходите, Мария Ивановна. По сто раз одно и то же.
— А кто мне говорит, что я как мебель старая? Слышу, между прочим. Я человек советский. Я ещё помню, как на субботники ходили.
У Саши в руках кружка, кофе уже переливается через край на стол.
Он держит её как гранату.
— Ма, подожди. Куда ты уйдёшь? Куда ты поедешь в восемь вечера?
— Хоть на улицу. Хоть под подъезд. Я женщину уважать привыкла. Но если она хозяйка, я уйду.
— А кто вас не уважает, Мария Ивановна? Просто в двухкомнатной квартире нас уже четверо, у нас ребёнок в школу собирается, а вы с утра до вечера шкафы перекладываете и всех строите.
— Началось. Я ещё и переворот в квартире устраиваю. Террористка. Пенсионерка‑экстремистка. Поздравляю.
Саша ставит кружку, попадает прямо в лужу кофе, тот растекается по клеёнке к куче мандариновых шкурок.
Руки трясутся.
— Так. Все успокоились. Ма, давай чемодан. Оля, не кричи с кухни.
— Я не кричу, это твоя мама кричит.
— Это она на меня сейчас кричит. Я вообще молчу.
Мальчишка, Витька, высовывается из комнаты в футболке с мячом.
— Пап, а бабушка правда уйдёт?
— Видишь, до чего довели ребёнка. — Мать поджимает губы. — У него теперь нервная система.
Саша делает вдох — не получается.
Второй тоже выходит рваный.
В голове одна фраза, как в дешёвом сериале:
«Или она, или я».
Эту фразу он уже неделю слышит.
Ещё прошлой осенью в их квартире тихо.
Тихо относительно.
Оля ворчит на работу и ипотеку, Витька гоняет мяч по коридору, Саша между ними посередине, как модем: на всех раздаёт интернет и извинения.
Мария Ивановна тогда живёт в Зеленограде.
Своё гнездо, соседки, лавочки у подъезда, вечные разговоры про цены и здоровье.
Потом Саше звонит соседка, тётя Люба:
— Саш, твою маму увезли. Прям из подъезда. Она за хлебом шла, ей плохо стало. Мы скорую вызвали.
У него из головы вылетает всё, кроме одной мысли: надо ехать.
Оля тогда только устало садится на стул.
— Езжай, конечно. Я Витьку сама заберу. Заплатим за сад позже.
Вечером Саша сидит в коридоре больницы на стуле, который заедает.
Мама лежит в палате, ругает молодых врачей:
— Они мне говорят: «Лежите спокойно». А я человек рабоче‑крестьянского происхождения. Я не лежать привыкла, я в колхозе свёклу руками рыла.
Выписывают её через несколько дней.
Врач говорит аккуратно:
— Одной ей лучше не оставаться. Возраст. Перенервничала. Давление скачет.
И Саша уже понимает, к чему всё идёт.
По дороге домой он звонит Оле:
— Олень, её надо к нам забирать. Хоть на время.
На том конце линия молчит пару секунд.
— Куда к нам, Саш? Тут ты, я, ребёнок, ипотека и одна стиральная машина.
— Ну а как? Она там одна. Люба ей не нянька, сама еле ходит.
— Ладно. Давай на время. Но на время, Саш. Мы не тянем троих взрослых. Я так говорю, чтобы потом не было сюрпризов.
Тогда он благодарит её, чуть ли не с облегчением смеётся, как будто они выиграли автомобиль в телевизионной передаче.
И сам себе обещает, что всё организует, чтобы всем было удобно.
Первые дни Мария Ивановна ходит по их квартире осторожно.
Как в музее.
— Я на носочках. Я человек культурный.
Снимет платочек, аккуратно положит.
Осторожно откроет шкаф, долго смотрит, где тут у этих москвичей тарелки.
Оля терпит.
Саша даже удивляется, как она терпит.
— Мария Ивановна, чашки вот тут. Да, кастрюля одна общая. Нет, три нам не нужно.
— У меня порядок. У меня каждой кастрюле свой дом. Это у вас анархия.
Но они ещё как будто играют.
Оля закатывает глаза в сторону, как будто говорит взглядом: «Господи, спаси и сохрани», а сама улыбается.
Саша гордится, что две женщины в его жизни нашли общий язык.
Через неделю начинается первый мелкий бой.
Мария Ивановна переставляет обувную полку.
Там, где кроссовки Оли, теперь её старые туфли.
— У нас в коридоре мусорная революция, — шутит Оля, но голос уже не такой мягкий.
— У меня правило. Уличная обувь отдельно. А то вся зараза в дом. Я человек санитарный.
— Я тоже человек санитарный, у меня на работе санобработки больше, чем у вас за всю жизнь. Можно мне хоть кроссовки там, где я их помню?
Саша лезет между ними:
— Да давайте две полки. Тут мамино, тут твоё.
В итоге сами не понимают, из‑за чего спор.
Но воздух уже становится чуть плотнее.
В воскресенье утром Оля ставит стиральную машину.
Набивает туда детские футболки, полотенца, свои джинсы.
Отходит на минуту в ванную.
Возвращается.
Машина забита по уши, в барабане поверх всего — мамины халаты.
— Мария Ивановна, вы что делаете?
— Как что. Я свои вещи кинула. Чего воде зря крутиться? Мы в детстве в одном тазике всей семьёй стирали. Живы.
— Тут белое и цветное вместе. Тут режим деликатный, там твёрдые вещи. Это красное, тут белые футболки.
— Да вам маркетологи голову закрутили. Это всё придуманные сложности. Я сорок лет в общаге жила, у нас один режим жизни.
Оля поджимает губы.
— Саша, объясни маме, что я не обязана потом покупать новые вещи ребёнку.
Саша в это время пытается в коридоре пришить пуговицу к школьной рубашке.
Не получается, нитка всё время путается в пальцах.
— Ма, давай Оля сама постирает. А потом твои вещи. Ну правда.
— Меня в этом доме вообще кто-то слышит? Я, между прочим, сюда не просилась. Меня забрали. Теперь я ещё и по стирке график должна согласовывать.
Машина выключается.
Они молча выгребают вещи.
Половина розовая, как свинка из мультика.
Вечером Саша сидит с мамой на кухне.
Оля уже легла, спина болит, она весь день в магазине на ногах отстояла.
— Ма, ну правда. Есть какие‑то правила. Тут техника другая.
— Я тебя рожала, когда горячей воды не было. Мы снег топили. А теперь я не умею стирать. Отлично.
Он трет лоб и чувствует, как у него внутри растёт какой‑то ком.
Утром Витька собирается в школу.
Мария Ивановна кормит его перед уроками, как на стройку.
— Ешь. Ты у меня дистрофик.
— Я не хочу кашу.
— Мужик должен есть кашу. Иначе потом ветер тебя сдует.
Оля в коридоре ищет его сменку, не находит.
— Где синие кеды, Вить?
— Я не знаю.
Из комнаты спокойный голос Марии Ивановны:
— Я убрала. Чтоб не валялись. В шкаф. В пакет. В самый надёжный.
— В какой пакет?
— В красивый такой, подарочный. Там ещё надпись иностранная.
Оля уже на грани.
Она опаздывает.
Витька опаздывает.
— Где этот пакет?
— В кладовке. Под одеялами. Я чтоб не помялись. У меня порядок.
Идут втроём в кладовку.
Кладовка наполовину мамиными чемоданами и банками с крупами.
— Я всё из Зеленограда привезла. Тут вам пригодится. Макароны, сахар. В наше время это было на вес золота. А сейчас вы без этого жить не умеете.
Пакет находится через десять минут.
Все вспотели, Витька уже злой.
— Мама, ну зачем? — он смотрит на бабушку.
Оля садится прямо на табурет.
— Я не маленький. Я сам свои кеды ставлю. Я их помню. Теперь я ничего не помню.
Мария Ивановна будто впервые видит, что у ребёнка тоже есть свои привычки.
Глаза у неё сдуваются.
— Я же как лучше хотела.
Саша вечером опять между двух огней.
— Саш, я не могу каждый день искать кроссовки, документы, кастрюли. Я прихожу с работы, у меня сил нет, а тут квест. «Мария Ивановна, где наши ножницы? Мария Ивановна, где договор по ипотеке?»
— Ну извините, что я живу. Я женщина пожилая. Мне страшно одной. Я к сыну переехала, а чувствую себя на съёмной комнате.
— Мама, не говори так.
Но она уже говорит.
Однажды Мария Ивановна идёт в поликлинику.
Оля работает.
Саша тоже на работе, прыгает между совещанием и телефоном.
— Саш, мне направление надо. Там эти бумажки, я в них как в китайской грамоте.
— Ма, сфотографируй, пришли мне.
— Я что, киборг? У меня кнопки эти не слушаются.
В итоге Оля берёт отгул за свой счёт и тащит Марию Ивановну в поликлинику.
Возвращаются они под вечер.
Обе напряжённые, как струны.
— Саш, я больше так не могу.
— Да что случилось‑то?
— Твоя мама на весь коридор рассказывает, что я её бросаю, что я на неё кричу, что у нас дома она лишняя. Там сидят такие же женщины, как она, и смотрят на меня, как на врага народа.
Из кухни голос Марии Ивановны:
— А что, я врать должна? Я сказала правду. Тут я всем мешаю. Я человек прямой.
— Мария Ивановна, вы сказали при людях, что я хочу вас в дом престарелых сдать.
— Я так, образно. Чтоб поняли серьёзность ситуации.
Оля садится на диван, лицо серое.
— Саш, у меня сердце колотится. Я целый день её по кабинетам вожу, там ругань, тут ругань. Я не медсестра. У меня работа. У меня ребёнок. Я не вывожу всё.
Саше в этот момент безумно жалко их обеих.
Одну — потому что стареет и боится.
Другую — потому что молодая уже как старая ходит, устала раньше времени.
Он говорит то одному, то другой:
— Ма, правда, не надо такие слова.
— Олень, ну понимаешь, ей страшно.
— Ма, Оля старается.
— Оль, она иначе не умеет.
И каждая слышит только половину.
Ту, которая обижает.
Потом начинается главное.
Оля однажды вечером стоит у раковины, моет кружку.
— Саш, давай честно. Или она, или я.
Саша пару секунд думает, что ослышался.
— В смысле?
— В прямом. Я не тяну. Я не герой соцтруда. Я пашу, как лошадь, прихожу сюда и получаю сверху ещё одну смену. У меня нет сил. Я на лекарства трачу больше, чем на косметику.
— Но это же мама.
— А я кто? Сожительница? Мать твоего ребёнка? Мы жили, у нас были свои порядки. Ты меня не спросил, когда её сюда забрал. Ты поставил перед фактом. Я согласилась, потому что человек не железный. Но сейчас я тоже не железная.
Он смотрит на неё, а у него в голове как будто кто‑то выключил свет.
В тот же вечер мама в комнате раскладывает свои вещи.
Перебирает платки, гладит руками старые карточки.
— Саш, я всё понимаю. Я ей мешаю. Я уеду. У вас молодая семья. Я лишняя. Я человек старой закалки, я вмешиваться не хочу.
— Ты никуда не уедешь.
— Не кричи. Сердце моё твоим криком трепать нельзя.
Он и не кричит.
Он сам себя не слышит.
И вот теперь чемодан в коридоре.
Авоська.
Витька в дверях комнаты.
Оля в кухне.
Мать у порога.
— Так. Никто никуда не уходит.
Они молчат.
Он берёт чемодан у матери.
— Поставь на место.
Голос у неё вдруг твёрдый.
— Я тебя не выгоняю. Меня твоя жена выгоняет.
— Я её не выгоняю. — Оля выходит из кухни, вытирая руки о полотенце. — Я просто говорю, что не смогу так дальше жить. Я так не должна.
— Вот. Слышал?
Саша чувствует, что у него всё внутри дрожит, но уже не от страха, а от какого‑то злого бессилия.
— Можно вы меня перестанете ставить перед выбором?
— Жизнь такая. — Мария Ивановна как будто читает лозунг.
— Жизнь такая, но я не хочу быть в ней судьёй. Я не суд. Я человек маленький. Я просто Саша.
Тишина висит густая, как на семейных застольях, когда кто‑то сказал лишнее.
Оля садится прямо на стул в коридоре.
— Саш, я не прошу тебя маму выбрасывать на улицу. Я прошу не делать вид, что всё нормально. Мне плохо. Я живу с постоянным ощущением, что каждый шаг под контролем. Как я ребёнка одела, как кастрюлю поставила, как ключ повернула. Если я ошибусь, твоя мама скажет, что в её время всё делали правильно, а мы тут ничего не умеем.
Мария Ивановна перебивает:
— Я хочу, чтобы мой сын ел нормальную еду, а не вот эти ваши магазинные сосиски из бумаги. Я хочу, чтобы внук не сидел целый день в экранах. У меня добрая цель.
— Добрая цель, но методы как у следователя. — Оля уже не смеётся.
— Ма, ты сама говорила, что боишься одна. — Саша смотрит ей в глаза. — Ты ночью просыпаешься, проверяешь давление, сердце. Ты сама звонишь и плачешь, что одна.
— Я не плачу. Я человек закалённый.
— Плачешь. Я слышу.
Мария Ивановна губы поджимает, платок поправляет.
— Я не хочу быть обузой. В моё время за такое в профком вызывали.
— Вы сейчас не на заводе, — Оля говорит тише. — Это не профком. Это квартира, где мы все в одной куче.
Саша ходит из кухни в коридор, как почтальон с письмами без адреса.
— Значит так. Никто никуда не идёт сегодня. Все остаются дома.
— А завтра что? — Оля смотрит прямо.
И он впервые признаётся сам себе:
Он не знает.
Следующие дни они живут как на минном поле.
Оля тихо.
Ходит, делает свои дела, складывает вещи.
Но взгляд стеклянный, как у человека, который мысленно уже подыскивает квартиру.
Мария Ивановна наоборот громче.
Комментирует всё:
— Вытри стол.
— Не клади тут нож.
— Ребёнок поздно лег.
— В наше время в восемь уже все спали, а сейчас у вас безобразие.
Саша однажды хватает её за руку:
— Ма, можно ты хотя бы Витьку не трогаешь? Он ребёнок.
Она обижается:
— Я за его будущее борюсь. А вы мне рот затыкаете.
Оля вечером засыпает в комнате Витьки, потому что там тише.
Саша заходит, накрывает её пледом.
— Олень, потерпи чуть.
— Я не резиновая. Я не растягиваюсь. Я не воспитатель для взрослых. Я тебе говорю: либо ты что‑то придумываешь, либо я съезжаю. У меня сестра в Мытищах, я у неё на диване лягу, чем так.
Это уже не фигура речи.
У неё чемодан под кроватью наполовину собран.
Саша ночами не спит нормально.
Слушает, как мама шаркает по кухне, как капает кран, как Витька во сне что‑то бормочет.
Ему сорок два.
Он чувствует себя старше своих родителей.
Понедельник всё решает.
С утра на работе начальник орёт, что отчёт не готов.
Саша запинается в цифрах.
Тут звонок от Оли:
— Я забрала Витьку из школы. Он сидит в раздевалке один, потому что бабушка не пришла. Мария Ивановна, вы же говорили, что заберёте!
В трубке слышно, как Оля кого‑то отчитывает.
— Я забыла. Я таблетку пила. У меня голова кругом. Я не робот.
Саша несётся к метро, потом в школу.
Начальник завывает в мессенджере.
Вечером дома скандал.
— Хорошо, что я успела с работы вырваться, Саша. А если бы нет? Он бы там до ночи сидел. Мария Ивановна, вы сами настаивали, что вы ему самое надёжное сопровождение.
— Один раз забыла. Я человек живой.
— Это не носки забыть в стиралке. Это ребёнок.
— Ты хочешь сказать, что я плохая бабушка?
— Я хочу сказать, что я не могу на вас положиться.
Слова падают как кирпичи.
Мария Ивановна садится на стул.
— Всю жизнь пахала, за ребёнком твоим бегаю, а я ещё и ненадёжная. Спасибо.
Саша стоит посреди кухни и чувствует, что ему тесно в собственном теле.
— Хватит.
Они обе замолкают.
— Ма, ты не обязана таскать Витьку. Это тяжело. Ты устаёшь.
— Оль, ты не обязана на ней срываться. Она правда забывает. Это не специально.
— А я не обязан быть между вами. Как кнопка. Нажали — и он побежал.
Он говорит и вдруг понимает, что голос у него чужой.
— Или вы как‑то договариваетесь, или я не знаю, что делать.
— Так и скажи. Я лишняя. — Мама поднимается. — Я уйду.
— Нет, это не выход.
— Тогда я уйду. — Оля смотрит на него спокойно, как на врача. — Я не угрожаю. Я просто не могу.
И снова та же фраза:
«Или она, или я».
Вечер тянется липкий.
Саша выходит на лестничную площадку, садится на ступеньки.
Соседка с третьего проходит мимо, кивает:
— Саш, ты чего?
— Да так, отдыхаю.
— Мужчина отдыхает на ступеньках — значит, жизнь удалась. — Она усмехается.
Он сам смеётся хрипло.
В голове крутятся обрывки фраз:
«Я человек старой закалки».
«Я не вывожу».
«Я не просилась».
«Я не робот».
«Я не железная».
Он понимает, что каждая из них права по‑своему.
И каждая неправа по‑чужому.
Витька выглядывает из двери:
— Пап, ты сюда переезжаешь?
— Я думаю.
— А бабушка уйдёт?
— Я не знаю.
— А мама?
— Я не знаю.
Он встаёт.
Заходит обратно.
Ночь тяжёлая.
Мать ходит по комнате.
Собирает вещи, раскладывает обратно.
Шкаф скрипит.
Оля лежит на краю кровати, не спит.
Смотрит в потолок.
Саша между ними как тонкая перегородка в коммуналке.
Утром Оля встаёт раньше всех.
Слышно, как молния на чемодане шуршит.
Он выходит в коридор.
— Ты что делаешь?
— Саш, я ухожу.
Чемодан у двери, рюкзак Витьки рядом.
— Сын со мной. Я его не у тебя забираю. Я его от этой нервотрёпки забираю. Я к сестре. У неё тесно, но спокойно.
— Подожди. Мы можем как‑то…
— Мы пытаемся несколько месяцев. Ты же видишь. Тут как в бесконечном сериале. Одни повторы. Сегодня серия «я лишняя», завтра серия «я всё для вас», послезавтра «кто меня доживёт». Я в этом сериале не хочу быть героиней.
Мария Ивановна выходит из комнаты, ещё в халате:
— Куда это вы?
— К родственникам.
Тишина как перед выстрелом.
— Это из‑за меня?
— Это из‑за нас всех. — Оля впервые говорит без колкости. — Я, вы, Саша. Мы все тут как в том фильме, где Москва слезам не верит, только у нас наоборот. Слёзы есть, веры нет.
— Если ты уйдёшь, она умрёт. — Мария Ивановна смотрит на сына.
Эта фраза бьёт по нему сильнее всего.
Он опирается руками о стену.
— Ма, не говори так.
— А как? Я без вас одна. Я в Зеленоград уже не вернусь. Я там как тень. Тут хотя бы голос слышу.
Оля берёт Витьку за руку.
У него рюкзак висит криво.
— Саш, я не хочу, чтобы ты выбирал. Я уже выбрала за тебя.
Он смотрит на неё, на сына, на мать.
Сердце тянется в две стороны.
Как старый свитер, который берегли, а всё равно протянулся.
— Не уходи.
— Я не могу тут жить.
Мария Ивановна шепчет:
— Останься. Я уйду.
— Вы никуда не уйдёте. — Оля качает головой. — Мне совесть не позволит старую женщину на чемоданах оставить. Я просто рядом жить не могу.
У Саши в этот момент внутри что‑то ломается.
Как будто кто‑то взял и перерезал верёвку, на которой он эти месяцы всех держал.
Он не кричит.
Даже не плачет.
— Делайте как знаете.
Разворачивается и уходит на кухню.
Стоит посреди раковины с кружками.
Слышит, как шуршит молния, как клацает замок двери, как мать ходит туда‑сюда.
Через несколько минут дверь закрывается.
Без хлопка.
Тихо.
Он не бежит за ней.
Ноги не идут.
В кухню заходит Мария Ивановна.
Садится на табурет.
Смотрит в стол.
— Ушла.
Он кивает.
— Ты рад?
— Нет.
— Но тебе легче.
Он молчит.
Где‑то в телефоне мигает сообщение от Оли:
«Доехали. Не звони пока».
Он читает.
Удаляет.
Садится напротив матери.
Потом встаёт, уходит на работу, возвращается.
Делает уроки с Витькой по видеосвязи.
Слышит, как в соседней комнате шуршит мамина авоська.
В квартире становится тише.
Не легче.
Просто тише.
Он уже не выбирает.
Выбор сделали за него.
И от этого почему‑то ещё тяжелее, чем от любого «или она, или я».