— Марин, ну ты чего, опять завелась? — Олег виновато переминался с ноги на ногу посреди кухни. — Парень молодой, организм растущий. Ну съел он колбасу, подумаешь, трагедия!
Марина молча смотрела в распахнутый холодильник. Еще утром там лежала палка «Краковской», полкило сыра, кастрюля с борщом и целый противень запеченных с чесноком окорочков. Сейчас полки сияли девственной чистотой, если не считать сиротливой банки горчицы и засохшего лимона.
— Организм растущий? — тихо переспросила она, чувствуя, как под левым глазом начинает противно дергаться нерв. — Олежек, твоему «малышу» двадцать пять лет. У него борода гуще, чем у тебя. И он не просто «съел колбасу». Он вычистил всё. Вообще всё. Мы на неделю продуктами закупились!
— Ну он же без работы сейчас, ищет себя... — завел старую пластинку муж. — Ему тяжело. Мать его пилит, вот он к нам и тянется. Отцовского тепла ищет.
— Тепла? — Марина захлопнула дверцу холодильника так, что магнитики с грохотом посыпались на пол. — Он ищет, где бы на халяву пожрать и в баньке попариться. А мы с тобой, значит, спонсоры его «поисков себя»?
Это началось полгода назад, когда Паша, сын Олега от первого брака, внезапно вспомнил о существовании отца. Сначала это были редкие визиты «на чай», потом — каждые выходные с ночевкой, а теперь он фактически жил на два дома. Точнее, спал он у мамы в городе, а столовался и развлекался у них.
Марина и Олег, оба уже за сорок, строили этот дом в пригороде три года. Свою уютную «двушку» Марина продала, влезли в долги, мечтали о тишине и грядках с клубникой. Дом получился небольшой — всего 65 квадратов с компактной кухней-гостиной, зато свой. И баня. Недостроенная, правда, но париться уже можно было.
Именно баня и стала для Паши местом паломничества.
— Марин, ну давай я в магазин сгоняю, — примирительно предложил Олег, пытаясь обнять жену. — Куплю пельменей...
— На какие шиши? — Марина устало опустилась на стул. — У нас до зарплаты три тысячи рублей. Ты забыл, что мы последние 65 тысяч за установку септика отдали на прошлой неделе? А 12-го числа платеж по кредиту за крышу. Чем платить будем?
Олег потупился. Он забыл. У него вообще была удивительная способность забывать неприятные вещи, особенно если они касались денег или поведения его сына.
В следующие выходные ситуация повторилась, но с новым размахом. Марина вернулась с работы пораньше — отменили совещание. Подходя к дому, она еще от калитки услышала музыку. Не просто музыку, а тяжелые басы, от которых дрожали стекла на веранде.
У бани стояли две чужие машины. На крыльце, развалившись в шезлонгах (которые Марина купила себе для чтения!), сидели два незнакомых парня и дымили вейпами. Сладковатый, приторный запах «дыни с мятой» висел в воздухе плотным туманом.
— Вы кто? — опешила Марина, роняя сумку с документами.
— О, здрасьте! — лениво махнул рукой один из парней. — Мы к Пахану. Он там, пар поддает.
Марина взлетела по ступенькам, распахнула дверь в предбанник и застыла. На её новом, светлом деревянном полу валялись грязные берцы. На столе — гора пивных банок, шелуха от рыбы и... ее любимое махровое полотенце для лица, которым кто-то вытирал пролитое пиво.
— Паша! — гаркнула она так, что перекрыла музыку.
Из парилки высунулась распаренная, красная физиономия пасынка.
— О, теть Марин! А вы чего так рано? Батя говорил, вы до восьми работаете.
— Вон, — только и смогла выдохнуть она.
— В смысле? Мы же только раскочегарили...
— Вон пошли отсюда! Все! Чтобы через пять минут духу вашего здесь не было!
Вечером грянул грандиозный скандал. Олег, вернувшись с работы и узнав о случившемся, вместо того чтобы поддержать жену, обиделся.
— Ты его унизила перед друзьями! — кричал он, нервно расхаживая по кухне. — Парень просто хотел отдохнуть! Он же не чужой, это его дом тоже!
— Его дом?! — Марина почувствовала, как в груди разливается холод. — Олег, очнись. Этот дом строили мы. Я и ты. Паша тут и гвоздя не забил. Зато ест он за троих, а теперь еще и притон устраивает!
— Он мой сын! — Олег стукнул кулаком по столу. — И он будет приезжать, когда захочет! А тебе надо быть добрее. Мудрости женской в тебе нет, вот что! Мать должна объединять семью, а ты...
Марина посмотрела на мужа долгим, тяжелым взглядом.
— Мать? Я ему не мать, Олег. У него есть мать. А я хозяйка этого дома. И я не нанималась обслуживать твоего великовозрастного лоботряса.
— Ах так? — Олег схватил ключи от машины. — Ну и сиди тут со своей «хозяйственностью»! Я к сыну поеду, успокою парня.
Он уехал. Марина осталась одна в тишине, нарушаемой только гудением холодильника. Ей было больно, обидно, но где-то в глубине души начало зреть холодное решение. Она зашла в баню. Запах перегара и вейпа никуда не делся. На полу — липкие пятна.
«Мудрости во мне нет, значит», — подумала она, собирая пустые банки в мусорный мешок.
Прошла неделя. Олег вернулся через два дня, дулся, спал на диване в гостиной. С Мариной разговаривал сквозь зубы. Паша не появлялся, но Марина знала — это затишье перед бурей.
В пятницу Марина собиралась в командировку.
— Я вернусь в воскресенье вечером, — сказала она мужу сухо. — Пожалуйста, полей рассаду.
Олег буркнул что-то невразумительное, не отрываясь от телевизора.
Марина уехала. Но не в командировку. Она поехала к сестре в соседний город, выключила телефон и проспала почти сутки. Ей нужно было просто выдохнуть.
В воскресенье днем она включила телефон. Десять пропущенных от Олега. Пять от соседки, бабы Вали.
Сердце екнуло. Марина набрала соседку.
— Мариночка, ты где?! — закричала в трубку баба Валя. — Там у вас дым столбом, музыка орет с ночи! Я Олегу звоню, а он лыка не вяжет!
Марина вызвала такси. Всю дорогу ее трясло. Мелькали страшные картинки пожара, драки, полиции.
Когда такси подъехало к дому, музыки уже не было. Калитка была распахнута настежь. У крыльца стояла машина Олега с открытыми дверями.
Марина вошла в дом. В прихожей валялись чьи-то куртки. На кухне за столом сидел Олег, обхватив голову руками. Рядом с ним — Паша и какая-то девица с фиолетовыми волосами.
На столе... Марину замутило. На столе стояли открытые банки с её заготовками на зиму. Лечо, грибочки, соленые огурцы — всё, что она крутила всё лето, стоя у жаркой плиты. Всё было вскрыто, надкусано, размазано прямо по скатерти.
Но самое страшное было не это.
В углу кухни стояла её швейная машинка. Дорогая, японская, которую она купила с годовой премии за сорок тысяч. Она лежала на боку, корпус был треснут, игловодитель вывернут с корнем.
— Кто? — спросила Марина шепотом. Голос пропал.
Паша поднял мутные глаза.
— Теть Марин, ну мы это... зацепили случайно. Танцевали...
— Зацепили? — Марина подошла к машинке. Провела пальцем по трещине. — Она весит десять килограмм. Как её можно «зацепить»? Вы ей в футбол играли?
— Да ладно тебе, Марин, — подал голос Олег. Язык у него заплетался. — Купим новую... Дело наживное...
— Купите? — Марина выпрямилась. Страх прошел. Осталась только звенящая пустота. — Ты, Олег, купишь? С каких денег? С тех трех тысяч, что у нас остались? Или снова кредит возьмешь?
Она подошла к Паше. Тот нагло ухмыльнулся, чувствуя поддержку отца.
— А ну-ка встал и вышел отсюда.
— Пап, скажи ей... — протянул Паша.
— Я сказала: встал и пошел вон! — рявкнула Марина так, что девица с фиолетовыми волосами подпрыгнула и, схватив сумочку, пулей вылетела в коридор.
— Ты не имеешь права выгонять моего сына! — Олег попытался встать, но ноги его не держали. — Это и мой дом!
— Твой, — кивнула Марина. — По документам — 1/2 доля. А вот это, — она обвела рукой кухню, загаженную объедками, — это свинарник. И я в нем жить не буду.
Она достала из сумочки телефон и набрала номер.
— Алло, Сергей Петрович? Это Марина. Да, по поводу замков. Вы можете прямо сейчас подъехать? Да, срочно. Двойной тариф, я заплачу.
— Ты что творишь? — Олег протрезвел моментально.
— Я меняю замки, Олег. И подаю на раздел имущества. Дом продадим, деньги поделим. Купишь себе и сыночке хоть дворец, хоть шалаш. А с меня хватит.
Паша, поняв, что пахнет жареным, бочком пробрался к выходу.
— Пап, я, наверное, пойду... Мы созвонимся.
— Стоять! — Марина преградила ему путь. — Сначала уборка.
— Чего? — вылупился пасынок.
— Того. Пока не вылижешь здесь всё, не выйдешь. Или я вызываю полицию. Умышленная порча имущества, статья 167 УК РФ. Машинка стоит сорок тысяч — это значительный ущерб. Как думаешь, потянет на реальный срок или условкой обойдешься? Чек у меня сохранился.
Паша побледнел. Посмотрел на отца. Олег молчал, глядя в пол.
— Пап?
— Убирай, Павел, — глухо сказал Олег. — Мать... Марина права.
Следующие два часа прошли в гробовой тишине. Паша, сопя и чертыхаясь, мыл пол, выносил мешки с мусором, оттирал стол от засохшего лечо. Марина сидела в кресле и следила за каждым его движением.
Когда за сыном захлопнулась дверь, Олег поднял на жену глаза. Он выглядел постаревшим лет на десять.
— Марин, не надо развода. Прости меня. Я дурак. Я просто... чувствовал вину перед ним. Что рос без отца. Хотел как лучше.
— А получилось как всегда, — Марина встала. — Значит так, Олег. Развода пока не будет. Но правила меняются.
Первое: Паша здесь больше не появляется. Никогда. Хочешь видеться — езжай к нему, в кафе, в парк. Сюда — ни ногой.
Второе: Деньги за машинку он вернет. Как хочет. Пусть грузчиком идет, пусть у матери занимает. Не вернет через месяц — пойду в полицию, заявление я уже написала в черновике.
Третье: Ключи от дома и от бани теперь только у нас. Никаких дубликатов для гостей.
Олег кивнул.
— Я всё понял, Марин. Правда понял. Я деньги за машинку сам...
— Нет! — перебила Марина. — Не сам. Он. Это принципиально. Хватит быть дойной коровой, Олег. Ты ему не помогаешь, ты делаешь из него инвалида. Морального.
Вечером приехал мастер, поменял личинки замков. Марина отдала ему последние наличные из отложенных "на черный день".
Они сидели на чистой кухне, пили чай. В воздухе все еще витал слабый, тошнотворный запах чужого вейпа.
— Знаешь, — вдруг сказал Олег, глядя в темное окно. — Я ведь правда думал, что мы одна большая семья. А он... он даже не спросил, как у меня дела. Только: «Пап, дай денег», «Пап, дай ключи».
Марина накрыла его руку своей.
— Семья — это те, кто тебя бережет, Олежек. А не те, кто пользуется.
Олег вздохнул и придвинул к себе чашку.
— Завтра аванс. Куплю тебе новую машинку. И продуктов. Нормальных. Сам съезжу.
Марина слабо улыбнулась. Глаз больше не дергался. В доме было тихо. И эта тишина стоила любой испорченной машинки. Главное, что урок был усвоен. На этот раз — окончательно.