Потянулись однообразные сутки. Космический корабль не требовал особого вмешательства человека в управлении; после инцидента с варп‑двигателем не было больше сбоев, и он продолжал лететь на огромной скорости к своей цели, но прибытие к ней теперь ожидалось совсем не скоро. Больше не было такой суеты, как на старте или во время аварии, а был однообразный ритм, ежедневная рутина, которая теперь продлится несколько месяцев.
Постепенно Игорь стал всё острее ощущать, как одиночество подбирается к нему — неспешно, но неотвратимо. Он понимал: чтобы не дать депрессии поглотить себя, нужно выстроить целую систему защиты. И он начал с мелочей.
Поначалу спасал распорядок дня. Подъём. Завтрак. Физзарядка, от которой мышцы горели огнём, напоминая, что он ещё жив. Пробежка — двести метров по окружности тора с искусственной гравитацией. Несколько раз подряд Игорь пробегал мимо рубки, спального отсека, медицинского отсека, кладовки и кухни. На кухне он включал микроволновку и слушал её гул, дожидался звука звонка, просто чтобы слышать хоть какой‑то земной звук. На складе он постоянно пересчитывал ящики с запасными частями, банки с консервами, пакеты с пищевыми концентратами. Здесь было всё, что душе угодно, на любой вкус; многие деликатесы он и не пробовал раньше на Земле. Хотя всё это было только в виде вкусовых порошков, и нужно было ими посыпать пластинки безвкусного соевого белка, чтобы ощутить вкус лобстера, например.
Он придумал для себя ритуал: после утренней пробежки обязательно заваривал себе чай — не из концентрата, а настоящий, с ягодами и листьями малины, которые выросли в гидропонном саду. Процесс был неторопливым: вскипятить воду, засыпать листья, подождать, пока напиток настоится, вдыхать аромат. В эти минуты он представлял, что сидит на террасе загородного дома, а не в металлическом ящике, летящем сквозь бескрайнюю безмолвную пустоту.
Потом он решил оживить пространство вокруг себя. Распечатав на плотной бумаге старые семейные фотографии с диска, который взял в полёт, он развесил их на стенах каюты. Портрет бабушки с дедом в старинных костюмах, армейские друзья и одноклассники, фото улиц родного города. Сначала это казалось наивным, но так каюта выглядела уютнее.
Теперь, проходя мимо, он мог в любой момент взглянуть на какой‑нибудь снимок и вспомнить каким был запах моря, когда он ездил на юг с мамой в детстве, или как шумел лес возле центра подготовки космонавтов. А корабль преобразился: он стал теперь намного меньше походить на фабрику жизнеобеспечения, целью которой было только доставить человека к чужой звезде; он сам стал теперь как бы кусочком Земли.
Игорь разговаривал сам с собой — осознанно проговаривал вслух планы на день, анализировал, что получилось, а что нет. Иногда устраивал «диалоги» с РЭМом — ремонтным ботом, задавая ему сложные технические вопросы и заставляя робота развёрнуто отвечать. РЭМ, конечно, не понимал сути упражнения, но его монотонный, чёткий голос создавал иллюзию общения.
Робот‑механик был неразговорчив. Словарный запас у него был огромный, но изъяснялся он только техническим языком, и на философские беседы разговорить его было невозможно. Он был лаконичным и эффективным специалистом, а не хорошим собеседником. ОСКАР — робот‑садовник — по умолчанию не имел голосового модуля; его задачей было поддерживать жизнь в гидропонном саду — островке зелени на огромном летающем острове из металла. У растений не было рта, и робот‑садовник тоже был нем.
Игорю пришла в голову идея оснастить садовника речевым модулем. После небольшой модернизации ОСКАР смог рассказать человеку всю энциклопедию по ботанике, но не мог понять, почему нужно разговаривать с растениями, желать им доброго утра, ведь растения не отвечают, а только растут.
Тогда Игорь начал задавать ему вопросы не только о ботанике, но и о земных садах, парках, лесах. Робот, хоть и не мог понять эмоциональной составляющей, выдавал подробные описания: как цветёт сакура, какой запах у свежескошенной травы, как шелестят листья под ветром.
Игорь закрывал глаза и представлял всё это — и на несколько минут ему казалось, что он снова на Земле. Он ловил себя на том, что улыбается. Конечно, это была случайность, что робот использовал в разговоре поэтические выражения; он просто цитировал куски текста из книг целиком. Но эти хрупкие мгновения напоминали Игорю: он всё ещё человек, а не винтик в механизме корабля.
Но были моменты, когда вся эта хитрая защита давала сбой. Иногда, проснувшись среди ночи, он чувствовал, как давит космическая бесконечность вокруг. Тогда он шёл в рубку, включал все экраны и выводил на них изображения Земли — снимки из архивов, видеозапись океана, панораму ночного города. Звук он настраивал на минимум, чтобы не нарушать хрупкое равновесие, но сами виды земной природы действовали как успокоительное. Теперь каждое утро, кроме бортового журнала корабля, он стал ещё вести дневник — самый обычный, какой бы завёл в детстве; он даже стал рисовать иллюстрации к дневнику. Писал обо всём: о своих мыслях, о снах, которые становились всё более яркими и запутанными. Это помогало сосредоточиться и не проваливаться в мысли о бесконечном пути и неопределённом будущем.
И всё же он знал: этого мало. Нужно было найти что‑то большее — цель внутри пути. И тогда он решил: раз уж у него есть время, он изучит всё, что есть на корабле. Каждый отсек, каждый файл в базе данных, каждую запчасть. Он составил план — на месяцы вперёд — и начал методично двигаться по нему. Это давало ощущение прогресса, а прогресс, как он убедился, был вторым важнейшим противоядием.
Так, шаг за шагом, он выстраивал свою оборону. Не идеальную, не непробиваемую, но достаточную, чтобы каждый день просыпаться и говорить себе: «Я здесь. Я жив. Я продолжаю».
Читать весь роман с начала:
Читать с самого начала:
Финал истории о космонавте Игоре: