Глава 14. Война кротов и призраков
МАЙ 1453 ГОДА. ЛАГЕРЬ ОСМАНОВ.
Солнце в тот год предало их. Май, который должен был ласкать кожу теплом и радовать цветением, превратился в безжалостного палача. Над бескрайним лагерем Османов светило висело раскалённым медным тазом, выжигая из земли влагу, а из людских душ — остатки надежды.
Воздух казался густым, словно кисель. В нём не было аромата анатолийских садов, лишь тяжёлый, сладковатый смрад. Это было дыхание войны — смесь запахов нечистот огромного войска, прокисшей похлёбки и того страшного духа, что поднимался от рвов, где лежали павшие воины, которых не успели предать земле.
Жирные, отливающие зеленью мухи, наглые хозяева этого пира, тучами висели над котлами с едой и над повязками раненых, сводя с ума своим монотонным жужжанием.
Султан Мехмед шёл сквозь лагерь.
Его спина оставалась прямой, словно в неё был вставлен стальной прут, но лишь Аллах ведал, каких усилий стоил каждый шаг. Некогда роскошный кафтан, расшитый золотом, теперь покрывал слой серой пыли, делая правителя похожим на простого путника.
Лицо молодого Падишаха осунулось, скулы заострились, а под глазами залегли глубокие тёмные тени — печати бессонницы, ставшей его единственной верной наложницей в эти ночи.
Вокруг слышался шёпот. Не тот восторженный гул «Фатих!», что сотрясал воздух после переправы кораблей по суше. Нет. Это был глухой, змеиный ропот, ползущий по земле.
— Зачем мы здесь? — доносилось от костров, где сидели мрачные анатолийские сипахи. — Эти стены заговорены древними колдунами.
— Днём мы крушим камень, а ночью гяуры возводят его заново, — вторил им хриплый голос из темноты. — Им помогает сам Иблис.
Мехмед, не поворачивая головы, улавливал обрывки фраз янычар, скребущих ложками по дну пустых мисок:
— Обещали золото ромеев, а едим пыль... Вода в бурдюках протухла... Мы умрём здесь, забытые всеми...
Молодой правитель стиснул зубы так, что заходили желваки. Он знал: армия похожа на натянутую тетиву. Ещё неделя такой осады, ещё одна неудача — и шёпот превратится в крик. А крик, подобно искре в сухой траве, породит бунт, который сожжёт всё.
Войдя в прохладный сумрак своего шатра, Мехмед обессиленно опустился на подушки. Голова гудела, словно внутри били в боевые барабаны.
— Заганос! — позвал он, и голос его прозвучал глухо, будто из колодца.
Верный паша возник мгновенно, словно тень отделилась от стены шатра. Он тоже изменился: одежда висела на нём мешком, лицо потемнело от солнца, но глаза... Глаза Заганоса горели хищным, неугасимым огнём волка, почуявшего добычу.
— Что с «кротами»? — спросил Султан, не открывая глаз.
— Сербы работают без отдыха, мой Повелитель. Мастера из Ново-Брдо знают своё дело. Тоннель уходит под башню Святого Романа, — голос паши звучал твёрдо, стараясь вселить уверенность. — Мы уже под фундаментом. Нужно ещё немного времени, и мы обрушим эту проклятую стену в самое пекло.
— Хорошо... — Мехмед потёр виски. — Это наша последняя ставка, Заганос. Если пушки Урбана не могут разгрызть этот орех снаружи, мы выедим его изнутри. Как черви, что точат яблоко, пока оно не упадёт.
ПОДЗЕМЕЛЬЕ. ГЛУБОКО В ЧРЕВЕ ЗЕМЛИ.
Здесь не существовало солнца. Здесь время застыло в вязкой темноте. Был только спёртый воздух, от которого кружилась голова, тяжёлый запах сырой глины и липкий, холодный страх.
Милош, главный мастер-шахтёр, тыльной стороной ладони вытер пот, заливающий глаза. Грязь на его лице превратилась в маску. Он всем сердцем ненавидел эту работу. Христианин, вассал Султана, он своими руками рыл могилу для столицы своей же веры. Но выбор у маленького человека прост: Мехмед платил золотом, а за отказ платил вечным сном.
— Тише! — шикнул он на своих людей, почувствовав неладное. — Прекратить стук!
Шахтёры замерли, занеся кирки. Тишина в узком лазе стала давящей, осязаемой. И в этой ватной тишине раздался звук.
Тук... Тук... Тук...
Глухой, ритмичный, нарастающий. Он шёл не от них. Он шёл навстречу.
— Они знают... — прошептал Милош, и его лицо побелело даже под слоем копоти. Глаза расширились от ужаса. — Они идут прямо на нас.
С той стороны, из чрева великого Города, навстречу им рыли другие «кроты». Люди Джона Гранта, шотландского инженера на службе Византии. Гения подземной войны, который слышал землю, как музыкант слышит лютню.
— Назад! — заорал Милош, срывая голос. — Поджигай опоры! Уходим!
Но судьба уже бросила кости.
Земляная перегородка перед ними вспучилась и с грохотом рухнула. В облаке пыли в тоннель ворвались тени. Люди в кожаных доспехах, с короткими мечами и факелами, свет которых резал привыкшие к тьме глаза.
Это была не битва армий. Это была схватка крыс в норе. Самая жуткая битва этой войны.
Здесь нельзя было размахнуться мечом, нельзя было встать в строй. В тесноте люди сшибались телами, хрипели, катаясь в жидкой грязи. В ход шли ножи, кирки, кулаки и даже зубы. Тесный коридор наполнился хрипами и тяжелым дыханием.
Вдруг вспыхнул ослепительный свет, затмивший факелы. Греки выкатили вперёд бочонок и разбили его.
«Жидкий огонь».
Адское пламя с рёвом, подобным дыханию дракона, рванулось вперёд, мгновенно пожирая кислород. Оно не просто горело — оно текло, заполняя каждую щель, не оставляя шанса на спасение.
Крик Милоша потонул в грохоте. Грант отдал приказ обрушить свод.
Земля содрогнулась. На поверхности, в лагере Османов, солдаты в ужасе отшатнулись, увидев, как просела почва, а из уродливой трещины, словно дух преисподней, вырвался чёрный столб дыма.
Мехмед, наблюдавший за этим со своего холма, сжал кулаки с такой силой, что ногти вонзились в ладони до боли. Ещё один подкоп провалился. Ещё одна надежда была погребена заживо под тоннами грунта.
НОЧЬ НА 24 МАЯ. ЛАГЕРЬ ОСМАНОВ.
Мехмед не мог спать. Стоило ему закрыть глаза, как приходили кошмары. Ему снилось, что стены Константинополя превращаются в зубы гигантского черепа, который хохочет над ним, медленно смыкая челюсти и перемалывая его войско в пыль.
Задыхаясь, он вышел из шатра, чтобы глотнуть ночного воздуха.
Лагерь спал тревожным, беспокойным сном. Даже собаки не лаяли, утомлённые бесконечной войной. Часовые, опираясь на копья, клевали носами, борясь с усталостью.
Вдруг кто-то мягко тронул его за рукав. Мехмед резко обернулся, рука привычно легла на рукоять инкрустированного кинжала.
Это был Акшемседдин. Старый наставник, духовный отец Султана, не спал. Его взор был устремлён на Город.
— Смотри, сын мой, — прошептал он, и его сухой палец, похожий на ветку старого дерева, указал в сторону Святой Софии. Её купол чёрной горой возвышался над спящим Константинополем.
Мехмед посмотрел. И сердце его пропустило удар.
Вокруг купола величайшего храма христианского мира начало разгораться странное, пугающее свечение. Оно не было похоже на пожар — это был не яростный, рыжий огонь войны. Нет, это был холодный, мертвенно-бледный свет, пульсирующий, словно живое существо, сотканное из тумана и лунных лучей.
Сияние медленно поднималось от основания купола к кресту на вершине, окутывая его призрачным ореолом.
— Что это? — голос Мехмеда дрогнул. — Они молятся? Это тысячи свечей?
— Нет... — в голосе Акшемседдина слышался священный трепет. — Свечи не дают такого света. Смотри внимательно!
Свет отделился от купола. Огромный огненный шар повис в небе над Святой Софией, заливая город жутким, потусторонним сиянием, от которого по коже бежал мороз. А затем, медленно, словно нехотя, шар поплыл вверх, в бездонное чёрное небо, пока не растворился среди звёзд, оставив после себя звенящую пустоту.
В лагере началась паника. Солдаты, разбуженные светом, выбегали из шатров. Кто-то падал ниц, кто-то закрывал голову руками.
— Джинны! Это джинны! — кричали голоса, полные ужаса. — Аллах оставил нас! Это место проклято!
Но из города, из-за неприступных стен, доносились иные звуки. Крики, полные беспредельного отчаяния и горя.
— Святой Дух покидает Город! — рыдали дозорные на стенах. — Ангелы уходят! Благодать оставила нас! Небесный Защитник предал нас!
Мехмед стоял неподвижно, заворожённо глядя в небо, где исчез таинственный свет. Впервые за все дни осады он почувствовал не ярость, не азарт полководца, а первобытный, липкий страх ребенка перед тем, что он не может объяснить.
— Что это значит, Ходжа? — спросил он, не узнавая собственного голоса. — Это знак нашего поражения? Небеса против нас?
Акшемседдин медленно повернулся к нему. Лунный свет очертил его бледное лицо, но в глазах старца горел фанатичный, несокрушимый огонь веры.
— Ты слышишь, что кричат греки? — тихо спросил шейх. — Они кричат, что Бог оставил их. Их дух сломлен, Мехмед. Свет ушёл из этого города не просто так.
Он крепко сжал плечи Султана своими цепкими пальцами:
— Святость покинула этот храм, потому что он готов принять нового хозяина. Это не знак беды. Это знак передачи ключей! Небеса очистили это место для Истинной Веры. Свет ушёл, чтобы уступить место Полумесяцу!
Мехмед глубоко, судорожно вздохнул. Слова наставника вливались в него раскалённым металлом, вытесняя страх и наполняя вены силой. Он — Султан. Он — тень Аллаха на земле. Он не имеет права бояться знамений. Он должен их вершить.
— Ты прав, — сказал он, и голос его окреп, наливаясь сталью. — Если ангелы ушли, значит, стены остались без небесной защиты. Теперь там только камень и люди. А людей... людей я умею побеждать.
УТРО 25 МАЯ. ДИВАН СУЛТАНА.
Напряжение в шатре Совета было таким плотным, что казалось, его можно резать ножом.
Халил-паша, Великий Визирь, старый лис и противник этой войны, стоял перед Султаном. В этот раз он не скрывал своего мрачного торжества. Его время пришло.
— Повелитель, — говорил он громко, чеканя каждое слово, чтобы слышали все военачальники. — Армия ропщет. Люди видели знамение и напуганы. Они говорят, что мы сражаемся с призраками.
Визирь сделал шаг вперёд, понизив голос до зловещего шёпота:
— Вчера пришла весть из Венеции. Огромный флот адмирала Лоредано уже вошёл в Эгейское море. Венгры собирают армию на Дунае. Капканы захлопываются, мой Повелитель. Мы в ловушке.
Халил обвёл тяжёлым взглядом присутствующих беев и пашей. Многие опускали глаза, кивали. Страх перед окружением и позорным разгромом был сильнее страха перед гневом молодого Султана.
— Мы должны уходить, — жестко подытожил Халил, словно забивая гвоздь. — Немедленно. Император Константин предлагает щедрую дань. Мы возьмём золото и уйдём с честью. Иначе мы потеряем всё: и армию, и трон, и саму Империю Османов.
Тишина повисла в шатре. Это был бунт. Тихий, вежливый, облачённый в шелка мудрости, но всё же бунт. Если Мехмед сейчас согласится, он навсегда останется мальчишкой, испугавшимся света в небе. Он станет марионеткой в руках Халила.
Мехмед молчал. Его лицо было непроницаемо, как маска, лишь пальцы перебирали чётки.
Вдруг Заганос-паша шагнул вперёд, нарушая этикет.
— Мой Султан! — его голос прогремел, как боевая труба, разрывая паутину страха. — Не слушайте тех, чьи сердца изъедены сомнениями! Венецианский флот? Где он? Я не вижу их парусов на горизонте! Венгры? Они только и умеют, что болтать за кубком вина!
Он резко повернулся к Халилу-паше, и его рука угрожающе легла на эфес сабли:
— Вы говорите о знамениях, Паша? Вы говорите, что Бог оставил город? Так значит, Всевышний сам вкладывает его в наши руки! Разве Искандер Двурогий отступал перед стенами? Разве наши предки бежали, поджав хвосты, при виде трудностей?
Заганос рухнул на колени перед Мехмедом, склонив голову:
— Дайте нам один шанс, мой Повелитель! Один последний, решительный, яростный штурм! Мы ляжем костьми, мы завалим рвы своими телами, но мы возьмём эти стены! Не лишайте нас чести! Не лишайте нас победы!
Шейх Акшемседдин выступил из тени.
— Аллах с тобой, сын мой, — прошептал он так, что услышал каждый. — Победа уже написана на твоём челе. Не отступай сейчас, когда плод созрел и готов упасть в твои ладони. Трус умирает тысячу раз, храбрый — лишь однажды.
Мехмед медленно встал с трона. Он посмотрел прямо в глаза Халила-паши. В них он увидел разочарование и понимание. Старый визирь проиграл. Окончательно.
— Мы не уйдём, — произнёс Мехмед. Его голос был спокойным, но в нём звучала неотвратимость рока. — Мы здесь не для того, чтобы торговаться, как купцы на базаре. Мы здесь, чтобы исполнить пророчество Пророка.
Он подошёл к карте города, расстеленной на столе, и провёл по ней рукой, словно забирая Константинополь себе.
— Слушайте мой приказ. Объявите по всему лагерю: три дня на отдых. Пусть солдаты наедятся досыта, пусть спят, пусть набираются сил. Зажгите все огни, что есть. Пусть ночь станет днём. Пусть молятся и готовят душу и тело.
Султан поднял голову, и в его глазах сверкнуло пламя, которое сожжёт тысячелетнюю империю.
— 29 мая. В этот день решится судьба мира. Мы либо возьмём Константинополь, либо...
Он сделал паузу. Все ждали страшного слова. Но Султан улыбнулся, и улыбка эта была страшнее любой угрозы.
— «Либо» не существует. Либо этот Город станет моим, либо мы будем обедать в Раю. Готовьтесь к штурму!
Лагерь взорвался. Весть разлетелась быстрее ветра. Уныние исчезло, словно туман под солнцем. Солдаты, измученные неопределённостью, воспряли духом. Решение принято! Конец близок!
Три дня и три ночи османы готовились к великому дню. Днём над лагерем висела молитвенная тишина поста, а ночи озарялись тысячами костров, превращая равнину в море огня. Дервиши в рваных одеждах ходили между шатрами, кружились в экстазе, воспевая подвиги мучеников и обещая гурий тем, кто падёт.
Мехмед не спал. Он, словно призрак, объезжал войска на своем белом коне. Он говорил с простыми солдатами, смотрел им в глаза, обещал золото, поместья, вечную славу.
А на той стороне, за древними, израненными стенами, в обречённом городе, люди тоже не спали.
Они слышали этот гул, похожий на шум приближающегося океана. Они видели огни, окружающие их огненным кольцом. Они знали: это конец.
Время остановилось. Последняя битва двух миров, двух вер и двух эпох была неизбежна, как восход солнца, который для многих станет последним.
😊Спасибо вам за интерес к нашей истории.
Отдельная благодарность за ценные комментарии и поддержку — они вдохновляют двигаться дальше.