Глава 15. Последняя литрургия
28 мая 1453 года. Лагерь Османов. Фракия.
В тот день солнце над древней землей Фракии встало в последний раз для тысяч людей. Но никто не осмелился поднять взгляд к небу. Взоры ста пятидесяти тысяч мужчин были прикованы к одной точке.
К Стенам.
В стане Султана повисла странная, звенящая тишина. Исчез привычный перестук молотов в походных кузницах, не слышалось ржания коней, умолкли гортанные крики чаушей, раздающих приказы.
Это было не безделье. Это была тишина натянутой тетивы. Предельная концентрация перед смертельным выстрелом.
Султан Мехмед объявил этот день временем полного покоя и молитвы.
Глашатаи, чьи голоса разносились над шатрами подобно ветру, передавали волю Падишаха:
— Очистите свои тела и души! Совершите гусль (полное ритуальное омовение). Простите друг другу старые обиды. Завтра вы предстанете перед Всевышним — либо с лавровым венком победителя, либо с сияющим венцом мученика!
Вода в ручьях, огибающих лагерь, в одночасье стала мутной от мыла и песка. Тысячи воинов смывали с себя въевшуюся грязь окопной жизни, надевали чистые, белоснежные рубахи, тщательно брили головы и подравнивали бороды.
Они готовились к уходу в иной мир так, как готовятся к величайшему празднику.
Сам Мехмед не знал покоя. Он был похож на сжатую до предела пружину, готовую в любой момент распрямиться и нанести сокрушительный удар.
Отказавшись от пышной свиты, правитель сел на коня. Сопровождаемый лишь верным Заганос-пашой и немногочисленной охраной, он начал последний объезд своих бесчисленных войск.
В этот час на нём не было парчового кафтана, расшитого золотом. Султан облачился в простую, но надежную кольчугу, поверх которой небрежно набросил алый, как кровь, плащ. Голову защищал боевой шлем, обвитый белой чалмой — символом савана, напоминанием о бренности бытия.
Он ехал медленно, заглядывая в глаза своим солдатам. Взгляд его прожигал насквозь.
— Мои львы! — голос Мехмеда был тверд, обращаясь к янычарам, застывшим ровными белыми шеренгами, словно мраморные изваяния. — Вы — мой карающий меч. Завтра эти неприступные стены рухнут от одного вашего дыхания.
Янычары ловили каждое слово.
— Я обещал вам этот Город. И я сдержу слово. Три дня! Три дня город будет принадлежать только вам. Золото, серебро, драгоценные ткани, пленники — забирайте всё. Мне нужны лишь камни, стены и здания. Остальное — ваша добыча.
В глазах солдат вспыхнул алчный, фанатичный огонь. Предвкушение богатой наживы пьянило сильнее вина.
— Мои соколы! — Султан повернул коня к анатолийским сипахам. — Вы веками ждали этого часа. Завтра вы станете беями на новых землях. Завтра вы своей доблестью напишете историю, которую с гордостью будут читать ваши внуки у семейных очагов.
Подъехав к сербскому отряду — христианам-вассалам, что неделями рыли подкопы под древние укрепления, — Мехмед сменил тон.
— Вы служили честно, — произнес он сухо, но уважительно. — Послужите же завтра в последний раз. И вернетесь домой богачами, свободными от дани, в свои земли.
Но главные слова прозвучали перед закатом, когда солнце окрасило небо в багровые тона. В султанском шатре собрались командиры.
Мехмед указал хлыстом на величественные купола и башни Константинополя, которые, казалось, плавились в лучах уходящего светила.
— Смотрите на этот Город, — тихо проговорил он. — Он подобен перезревшему плоду. Он гниет изнутри, источая сладковатый запах распада. Но его кожура все еще тверда.
Падишах обвел тяжелым взглядом своих пашей. Великий визирь Халил-паша сидел, низко опустив голову, мрачнее тучи. Он чувствовал, как старый мир ускользает из-под ног. Зато Заганос, Исхак, Караджа смотрели на своего повелителя со смесью обожания и священного трепета.
— Завтра не будет места для ошибки, — чеканил слова Мехмед. — Не будет места для жалости или сомнений. Тот, кто отступит хоть на шаг — падет от моей руки. Тот, кто пойдет вперед — получит всё, о чем смел мечтать.
Повисла пауза. Слышно было лишь тяжелое дыхание собравшихся.
— И помните. В этом Городе спрятаны сокровища, накопленные за тысячу лет. Но самое главное сокровище — это не золото. Это Слава. Мы идем не за монетами. Мы идем за бессмертием. Завтра мы исполним волю Пророка.
Когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, случилось чудо, от которого перехватило дыхание даже у ветеранов.
По безмолвному приказу Султана в лагере одновременно вспыхнули тысячи костров, факелов и фонарей.
Каждая палатка, каждый корабль в водах Золотого Рога, каждая траншея и каждый окоп озарились ярким пламенем. Это было знаменитое Mum Donanması — свечная иллюминация.
Ночь исчезла. Отступила в страхе.
Равнина перед Константинополем превратилась в бушующее море огня. Казалось, само небо опрокинулось, и звезды рухнули на землю, чтобы сжечь неверных. Свет был настолько ярким, ослепительным, что на городских стенах можно было различить бледные лица защитников.
И тогда сто пятьдесят тысяч глоток одновременно, в едином, сокрушительном порыве, выдохнули:
— ЛЯ ИЛЯХА ИЛЛЯЛЛАХ! МУХАММАДУН РАСУЛЮЛЛАХ!
Этот крик, подобный удару грома, врезался в древние стены, отразился от величественного купола Святой Софии и улетел в черное небо, заглушая даже шум морского прибоя. Земля содрогнулась под ногами.
Это был не просто боевой клич. Это была молитва, звучащая как приговор целой цивилизации.
Халил-паша, стоя у входа в свой шатер, смотрел на это огненное море и отчетливо понимал: прежний мир сгорел. Завтра из этого пепла родится нечто новое. Нечто страшное и великое.
Константинополь. Тот же вечер.
Если в лагере турок торжествовал свет, то Город погрузился во тьму и липкий ужас.
Когда дозорные на стенах увидели, как равнина внезапно вспыхнула мириадами огней, и услышали громоподобный клич врага, их сердца сжались в ледяной тиски.
— Они празднуют! — шептали люди побелевшими губами. — Они уже празднуют победу, хотя еще даже не обнажили мечи.
Император Константин XI Палеолог понимал: это конец.
Он облачился в свои лучшие доспехи, но поверх, чтобы не выделяться среди простых солдат, набросил неприметный походный плащ.
Во дворце собрались последние защитники: командиры, знатные граждане, итальянские союзники. Лицо Базилевса оставалось спокойным, просветленным, словно лик святого на потемневшей от времени иконе. В нём не осталось надежды на земное спасение. Только непоколебимая вера в Небесное Царство.
— Братья мои, — тихо начал он.
В зале стояла такая плотная тишина, что было слышно, как трещат догорающие свечи и как бьются сердца собравшихся.
— Настал час. Враг, жаждущий нашей крови, готов поглотить нас.
Константин посмотрел на Джустиниани, опирающегося на тяжелый меч. На Луку Нотараса. На венецианцев и генуэзцев, забывших старые распри.
— Вы — потомки героев. Вы — сыновья греков и римлян. Вы — наследники Ганнибала и Сципиона. Не посрамите памяти своих великих предков.
Голос Императора окреп, наполнился сталью:
— Животное бежит от гибели. Человек же встречает её лицом к лицу. Да, завтра мы, вероятно, падем. Но мы уйдем так, что о нас будут слагать легенды и через тысячу лет! Не бойтесь их диких криков. Не бойтесь грохота их пушек. Бог смотрит на нас. Если нам суждено погибнуть, пусть наша жизнь станет ценой, которую слишком дорого заплатит варвар!
Он подошел к каждому командиру. Обнял каждого, как родного брата.
— Если я обидел кого-то словом или делом... простите меня.
Суровые воины, наемники, чьи руки были по локоть в крови, плакали, не стесняясь слез. Вражда между католиками и православными, вековые споры — всё растворилось перед лицом вечности. Осталось только братство обреченных.
— Идемте, — сказал Император, вытирая влагу с глаз. — Идемте в Дом Божий.
Собор Святой Софии.
Никогда — ни во времена Юстиниана, ни в дни наивысшего расцвета Империи — Великая Церковь не видела подобного служения.
Гигантское пространство под золотым куполом, который, казалось, парил в воздухе вопреки законам физики, было заполнено людьми до отказа. Здесь собрался весь город.
Патриции в шелках стояли плечом к плечу с бедняками в лохмотьях. Солдаты с окровавленными повязками поддерживали монахинь. Старики прижимали к себе испуганных детей.
Тысячи свечей разгоняли мрачные тени, отражаясь в золотой мозаике. Лики Христа и Богородицы смотрели сверху с бесконечной, вселенской печалью. Воздух стал густым, почти осязаемым от ладана, запаха пота и тяжелых вздохов.
Император вошел в храм, и толпа расступилась, образуя живой коридор.
И тут произошло то, чего веками не могли добиться соборы и папские указы.
Католические священники в латинских ризах встали у алтаря рядом с православными иерархами. Кардинал Исидор и греческие епископы начали служить вместе. Стена ненависти, разделявшая христианский мир сотни лет, рухнула в одно мгновение перед лицом общей беды.
Народ, который еще вчера кричал: "Лучше тюрбан султана, чем тиара папы!", теперь молился в едином порыве с латинянами.
— Kyrie eleison! Господи, помилуй! — неслось под куполом, смешиваясь на греческом и латыни в единый стон.
Плач сплетался с пением хора, создавая неземную музыку прощания. Люди исповедовались друг другу прямо в толпе. Заклятые враги мирились, обнимаясь со слезами. Должники прощали долги.
Император Константин прошел к алтарю и опустился на колени. Плечи его вздрагивали.
Он молился не о спасении своей жизни — он знал, что она уже принесена в жертву. Он молился о душах своих подданных. О Городе, который был ему дороже дыхания.
— Прими жертву мою, Господи, — шептали его пересохшие губы. — Пусть моя кровь смоет грехи моего народа.
Приняв причастие, последний Император римлян встал. Повернулся к народу и низко, до земли, поклонился на все четыре стороны.
— Простите меня, христиане, — громко, с надрывом произнес он.
Рыдание прокатилось по толпе единой волной, отражаясь от мраморных колонн. Люди тянули к нему руки, пытаясь хотя бы кончиками пальцев коснуться края его плаща, словно он уже был причислен к лику святых.
Константин вышел из храма в ночную прохладу. Взлетел в седло своего арабского скакуна. Рядом уже был верный друг и писарь Георгий Сфрандзи.
— Куда мы, мой Господин? — спросил Сфрандзи, безуспешно пытаясь сдержать слезы.
— На стены, Георгий, — ответил Император, надевая шлем и опуская забрало. — На стены. Туда, где нас ждет смерть.
Полночь. Холм Малтепе.
Мехмед стоял на возвышении, словно дирижер перед началом великой симфонии.
Шум в османском лагере стих. Огни начали гаснуть, погружая мир в ту самую страшную, вязкую предрассветную тьму.
Султан видел, как на стенах города тоже исчезают огоньки. Он физически ощущал, как напряжение сгущается в воздухе, становясь плотным, как вода. Казалось, сама природа затаила дыхание.
— Акшемседдин, — тихо позвал он, не оборачиваясь.
— Я здесь, сын мой, — голос наставника прозвучал мягко, но уверенно.
— Ты обещал мне, — сказал Мехмед, вглядываясь в темноту, где прятались очертания великого города. — Ты обещал, что завтра двери откроются.
— Они уже открыты, Повелитель, — ответил шейх, перебирая четки. — Просто твои глаза этого еще не видят. Но сердце должно знать.
Мехмед посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Пальцы крепко сжимали рукоять кнута.
— Который час?
— Скоро рассвет. Самое темное время.
— Пора.
Мехмед резко повернулся к ожидающим его гонцам. В глазах его горел холодный, решительный свет.
— Дайте сигнал, — приказал он. — Разбудите Ад.
Где-то в темноте глухо ударил первый барабан. Бам-м-м.
К нему тут же присоединился второй. Третий. Сотня. Затем взвизгнула пронзительная зурна. И вдруг тишину разорвал рев тысяч глоток.
Гигантские пушки Урбана, остывшие за ночь, снова выплюнули огонь, сотрясая основы мироздания.
1453 год. 29 мая. Вторник.
День, который навсегда изменит историю человечества, начался.
😊Спасибо вам за интерес к нашей истории.
Отдельная благодарность за ценные комментарии и поддержку — они вдохновляют двигаться дальше.