Май разлился по саду виллы «МариВера» сочным, молодым, до хруста зеленым светом. Каждый листок, каждый стебелек жадно пил солнце, и от этой буйной, кипучей силы жизни кружилась голова. Вера Максимовна, стоя на коленях на мягком полотнище старого бабушкиного одеяла, с наслаждением погружала пальцы в прохладную, влажную землю. Она рыхлила ее вокруг нежных всходов, и ей казалось, что она прикасается к самой сути бытия. Земля пахла весной, грибной сыростью, перегноем и possibilità - возможностями. Именно этим словом она мысленно определяла то щемящее чувство ожидания чуда, что наполняло ее с каждым днем все сильнее.
Ее маленький рай, доставшийся им с Машей, преподносил щедрые сюрпризы, как заботливый жених. Старые яблони, ветви которых она поначалу приняла за безжизненные сучья, оказались усыпаны тугими, розоватыми от наливающегося сока бутонами. «Saranno mele! Будут яблоки!» — с гордостью думала она, представляя, как осенью они будут собирать румяные плоды. А в палисаднике, под рыхлым слоем прошлогодних листьев, она обнаружила целую россыпь многолетников, пробивающихся к свету с упрямством, достойным лучших итальянских легионеров. И вот уже тюльпаны, будто знающие о ее страсти ко всему яркому и жизнеутверждающему, выбросили крепкие, сочные цветоносы с набухшими, готовыми лопнуть бутонами алого и солнечно-желтого цвета. Рядом деловито топорщили стрелки пионы, в самом темном, таинственном углу, словно жемчужины, белели нежные колокольчики ландышей. И самое большое чудо — старый, полузабытый куст плетистой розы, весь в колючках и прошлогодних побегах, но точно живой. Она уже видела его в своем воображении весь усыпанным ароматными бархатными цветами. Che bellezza!
Домой она заходила теперь лишь переночевать и проверить свою рассадную «детскую комнату» на подоконнике. Томаты San Marzano и темно-фиолетовые melanzane — баклажаны — стояли коренастые, темно-зеленые, полные сил и готовности к большой жизни в теплице. Она мысленно расчерчивала огород, как художник — будущую картину: вот тут, на самом солнышке, будет l'insalata — острая руккола, нежный салат-латук, шпинат. Там, подальше, скромно притулятся стройные ряды морковки и темно-бордовой свеклы. И конечно же… картошка.
Сама мысль о картошке заставляла ее широко улыбаться. Раньше это слово вызывало у нее, городской жительницы, нервную дрожь, ассоциируясь с каторжным трудом. А теперь… теперь это было счастье. Не бесконечные мешки, а всего несколько аккуратных, ухоженных рядков. Чтобы летом, в один из тех прекрасных летних дней, когда воздух звенит от стрекот кузнечиков, выкопать первый куст молодой, нежной, почти прозрачной картошечки. И чтобы Маша… о, Маша наверняка приготовит ее с укропом и огромным куском свежайшего сливочного масла. От одной этой мысли у Веры текли слюнки. Che delizia! Какое наслаждение!
Ее радужные, пахнущие землей и зеленью планы нарушил настойчивый, слишком громкий для деревенской тишины гудок автомобиля. Изящный темно-синий внедорожник, блестящий, словно только что из автосалона, плавно подкатил к их калитке. Из него вышел Юрий, весь такой отутюженный и сияющий, будто сошел со страницы глянцевого журнала о жизни богатых дачников.
— Buongiorno, Вера Максимовна! — он всегда был подчеркнуто вежлив, его улыбка всегда была ослепительной и одинаковой. — Анна дома? Мы договорились прокатиться, показать Кате окрестности, может, до соседнего озера доехать.
Вера, с трудом поднимаясь с колен и отряхивая землю с потертых штанов, кивнула, стараясь, чтобы ее улыбка выглядела хотя бы наполовину такой же естественной, как у него. «Прогулка… Sì, certo». Конечно. Но что-то в этом щеголе, в его безупречной, будто с манекена снятой, «деревенской» одежде и идеальной прическе, резало ее глаз. Что именно? Она не могла понять. Может, слишком уж он старался? Слишком гладкий, отполированный до зеркального блеска, без единой шероховатости, без живой зацепки, за которую могла бы ухватиться душа.
Из дома, словно на крыльях, выпорхнула сияющая Аня с Катей на руках. За ними, виляя всем телом и заливисто лая, прыгал Лёва, заглядывая преданными глазами в лицо своей маленькой хозяйки. Катя, завидев большой блестящий автомобиль, всплеснула ручками: «Мама, какая масынка!». А на лице Анны расцвела улыбка — смущенная, счастливая, немного виноватая, с легким румянцем на щеках. Та, что появлялась у нее каждый раз, когда она смотрела на экран своего телефона, получив сообщение. Вера знала — это улыбка для Юрия.
Вера проводила их взглядом, и в сердце, прямо поверх радости за внучку, заныла старая, как мир, тревога. Конечно, в глубине души она лелеяла мечту видеть рядом с Аней своего Алессандро. Настоящего, надежного, как старый дуб. Который не на словах, а делом доказывает свою заботу. Который в прошлые выходные не просто приехал в гости, а молча, без лишних слов, вскопал ей пол-огорода, починил скрипевшую калитку и помог Сергею Федоровичу подшить кровлю сарая.
Но Алесандро… Mio Dio! Он просто был. Как скала. Приезжал, помогал, смотрел на Анну влюбленными, преданными, немного грустными глазами сторожевого пса, но… не делал ни единого шага к сближению. Не звал на прогулки, не сыпал комплиментами, как конфетти, не дарил дорогих, но бездушных подарков. Он был troppo orgoglioso — слишком горд, чтобы напрашиваться, и слишком честен, чтобы играть в эти красивые, пустые игры.
«Эх, Алессандро, — сокрушенно подумала Вера, с силой ткнув совком в землю, будто это была голова неугодного жениха. — «Sei un uomo meraviglioso, ma troppo lento!» Ты замечательный мужчина, но слишком медлительный! А пока ты еле ползешь, как черепаха, этот щеголь-сорока уже вьет свое блестящее гнездо в ее голове и сердце».
Она злилась. Злилась на Юрия за его безупречную гладкость, на внука — за его дурацкую, мужскую гордость, и немного на саму Анну, которая, как и любая женщина, поддалась ослепляющему блеску мишуры после долгих лет серости. «La vita non è una pubblicità!» — мысленно, со всей строгостью, прочитала она нотацию невидимой Ане. Жизнь — это не рекламный ролик, где все сияет и не пахнет.
Но поделать она ничего не могла. Оставалось лишь упрямо надеяться, что ее Алессандро опомнится и поймет, что в любви промедление смерти подобно. И что Анна, ее умная, много пережившая девочка, сумеет разглядеть вместо ослепительного, но холодного блеска фальшивой позолоты — настоящее, прочное, теплое золото верного сердца.
А пока… пока ее утешали лишь крепкие, упрямые ростки рассады на подоконнике и тугие бутоны тюльпанов в палисаднике, которые цвели, не спрашивая ничьего мнения и никуда не торопясь. Она вдохнула полной грудью воздух, пахнущий землей и майскими травами, и с решительным видом направилась в дом. Рабочий день в саду закончился. Наступал ее любимый, священный час.
Ровно в половине седьмого Вера Максимовна с торжествующим видом вынесла на веранду небольшой поднос. На нем красовался графин с золотистым просекко, два высоких бокала, маленькие тарелочки с маслинами, вялеными томатами, тонко нарезанным прошутто и чиaбатта, натертой чесноком и сбрызнутой оливковым маслом.
— È l'ora dell'aperitivo! — провозгласила она, подзывая подругу. — Время аперитива, Маша! Бросай свои кастрюльки, vieni qui!
Мария, сняв фартук, с улыбкой вышла на веранду, залитую теплым вечерним солнцем. Они устроились в удобных креслах, звонко чокнулись бокалами.
— Alla salute! За здоровье! — сказала Вера и сделала первый глоток. Прохладная, игристая жидкость разлилась приятной теплотой. Она вздохнула с наслаждением и, прищурившись, посмотрела на подругу. — Ну что, как ты думаешь, наша Анюта совсем голову потеряла от этого bell'imbusto? Красавчика-то? А наш Алессандро так и будет вздыхать украдкой, как герой плохого романа?
И, отхлебнув еще немного просекко, она с удовольствием погрузилась в свой любимый вечерний ритуал — сплетни и анализ сердечных дел под аккомпанемент трелей соловья и аромат цветущего сада. Это был момент абсолютного покоя и женской солидарности, маленькая итальянская крепость в сердце русской деревни.
Это глава из книги "Вилла "МариВера". Все опубликованные главы смотрите здесь
Как купить и прочитать мои книги целиком, не дожидаясь новой главы, смотрите здесь