«Боже, как же хочется жить! Вдыхать эту весну полной грудью, петь, танцевать и… влюбляться»…
Это осознание накатило на Анну внезапно, как теплая майская гроза, смывающая последние следы городской пыли с души. Она шла по проселочной тропинке за околицей села, крепко держа за руку Катю, и ловила себя на том, что просто… дышит. Глубоко, полной грудью, чувствуя, как воздух, густой, как мед, пахнущий распускающимися почками, дымком от огородных костров и прелой прошлогодней листвой, наполняет каждую клеточку, разжимая тугие тиски, так долго сковывавшие ее грудь. Она смотрела на набухшие, готовые лопнуть почки на яблонях в садах и думала, что чувствует то же самое. В ней самой что-то набухало, пробивалось сквозь многолетнюю мерзлоту страха и разочарования — хрупкие, но невероятно упрямые ростки надежды.
Она расцветала здесь, в Арпино, и это ее одновременно восхищало и пугало. Пугало своей стремительностью и… почти неприличной фривольностью. Ведь что это она себе позволяет? Она, «разведенка с прицепом», женщина с исписанной, мятой биографией, только-только вырвавшаяся из финансового и эмоционального кошмара, уже позволяет себе метаться между двумя мужчинами? И самое ужасное, что ей… это нравится. Она ловила себя на том, что с замиранием сердца ждет очередного шикарного сообщения от Юрия и в то же время украдкой считает дни до возможного приезда Александра, давая надежду им обоим, сама не зная, чего же хочет на самом деле.
Мысли путались, сплетаясь в тугой, неразрешимый клубок. Юрий. Он был самой легкостью, воплощенным соблазном. Его сообщения в телефоне — были не просто словами, а целыми поэмами, от которых по коже бежали мурашки, щеки заливались румянцем, а внутри все сжималось в сладком, тревожном комке. Он ворвался в ее жизнь, как праздничный салют, — ярко, шумно, ослепительно, оставляя после себя дымку недосказанности и головокружение. Он нравился Кате, потому что с ним всегда было весело, как в цирке: он мог неожиданно привезти огромный воздушный шар, покатать на машине с открытым верхом, его присутствие было синонимом праздника. И да, он был богат. Эта мысль вызывала у Анны жгучий, едкий стыд, но она была. После лет бедности, унизительного подсчета каждой копейки, выпрашивания денег у родителей на детские вещи, его щедрость была как сладкий, опасный наркотик — она опьяняла, кружила голову и заставляла забывать о суровой реальности.
Александр… Он был полной его противоположностью. Не ослепительный салют, а… тихая, прочная гавань. Надежный, теплый очаг, у которого так хотелось согреть замерзшую душу. Крепкий, молчаливый, настоящий, пахнущий не дорогим парфюмом, а древесиной, солнцем и чем-то неуловимо своим, родным. С ним было спокойно и хорошо, как в далеком детстве у бабушки, когда знаешь, что тебя всегда защитят, не бросят, примут любым. К нему тянуло с какой-то необъяснимой, глубокой, почти звериной силой, будто он был ее потерянной половиной. Но Александр держался на почтительной дистанции. И эта его сдержанность, это отсутствие напора больно ранили, ежеминутно напоминая о ее собственной, давней и непростительной ошибке. Чувство вины грызло ее изнутри, как ржавчина. Она когда-то, в своей юношеской слепоте, отвергла его, не увидела, не оценила, пропустила мимо ушей его искреннее признание. Имеет ли она теперь, опаленная жизнью и обжегшаяся о собственный неверный выбор, право надеяться на его прощение, на его чувство?
— Мама, смотри! — веселый, пронзительный крик Кати и заливистый, возбужденный лай Леона вырвали ее из тягостного лабиринта раздумий.
Анна обернулась и на секунду застыла от ужаса. Ее дочка наполовину исчезла под старым, полуразвалившимся дровяником на краю чьего-то заброшенного участка. Из-под темного провала торчали только ее розовые кроссовки. Рядом, задрав короткий хвост, крутился Лёва. Он раскапывал рыхлую землю с азартом, достойным лучшего кладоискателя, у самого входа в укрытие, отчаянно повизгивая и бросая назад комья грязи. Казалось, он нашел самую главную добычу в своей жизни.
— Катя! Немедленно вылезай оттуда! Там опасно! Может все рухнуть! Лёва, фу! Куда ты полез? — бросилась она к дочери, сердце колотилось где-то в горле.
Но девочка уже пятилась задом, осторожно выбираясь из темноты, и в ее маленьких, в царапинах и земле ручках лежал крошечный, жалобно и пищащий комочек. Грязно-рыжий, мокрый, с огромными, испуганными, не по-кошачьи голубыми глазами-бусинками. Котенок. Он был так мал, что мог бы уместиться в сложенных горстью ладонях.
— Мама, он такой маленький! — Катя прижала его к своей куртке, а он, почувствовав тепло, беспомощно уткнулся в ткань, его худенькое тельце мелко дрожало.
Лёвка, забыв про раскопки, подпрыгнул на задних лапках, пытаясь дотянуться носом и обнюхать странное существо. В его глазах читался неподдельный интерес и желание поиграть, но Анна строго одернула его: «Леон, тихо! Сидеть!»
Сердце Анны сжалось, превратившись в один большой, болезненный комок. Она увидела сияющие, полные слезливого восторга и безграничной жалости глаза дочки. И в этот миг все ее метания между мужчинами, все сложные душевные конструкции рухнули, разбившись о простой, детский взгляд.
— Там есё один! — объявила Катя, как заправский спасатель, и, не дожидаясь ответа, снова юркнула под прогнившие, скрипящие доски.
Анна стояла, как вкопанная, глядя на грязное, беззащитно дрожащее существо у себя на ладони. Оно было таким крошечным, таким одиноким в этом огромном, холодном и не всегда дружелюбном мире. Он отчаянно нуждалось в тепле, в заботе, в еде, в крыше над головой. В доме.
«Вот и я… совсем как этот котенок», — пронеслось в голове с пронзительной ясностью. — Залезла в свою темную, тесную нору несчастливого брака, сидела там в темноте, боялась высунуться, привыкла к своему страху. А потом меня, испуганную и перепачканную грязью прошлого, вытащили на свет. И я, ослепленная, не знала, куда деться, к кому прибиться, как жить дальше. А бабушка… бабушка меня отогрела, отмыла, дала понять, что я имею право на свет».
— Вот, мама! — Катя появилась снова, на этот раз с черным, как уголь, собратом. Оба котенка жалобно перекликались, пища и тычась друг в друга носами, словно пытаясь убедиться, что они не одни.
Два котёнка. Прямо как эти два чувства, два возможных пути, два таких разных будущих, что боролись сейчас в ее измученной душе. Яркий, но такой ненадежный фейерверк и тихая, прочная гавань.
Что же им теперь делать? Нельзя же оставить их здесь, под дровяником, на произвол судьбы, голодными и обреченными. Но взять… Что скажет бабушка? А Вера Максимовна? Или нет? Мария Андреевна, она знала, была сердобольной, не смогла бы отказать. А Вера Максимовна… Вера точно что-нибудь воскликнет по-итальянски, драматично вздохнет, закатит глаза, но в итоге первая побежит греть молоко и искать коробку. Эта мысль заставила Анну слабо улыбнуться.
— Ладно, — уверенно сказала она, снимая с шеи свой легкий палантин, чтобы аккуратно завернуть в него находки. — Пошли домой. Будем спасать твоих найденышей.
Она взяла Катю за руку, а в другой руке, прижимая к груди она несла тихо пищащий сверток. В ее смятенной, разрывающейся от противоречий душе не осталось места для изматывающих мыслей о Юрии и Александре. Их вытеснила простая, ясная и настоящая забота. Прямо сейчас нужно было спасать котят. Греть их, кормить, выхаживать. А там… там видно будет. Может быть, и ее собственную, такую же запутавшуюся и испуганную жизнь, получится спасти и обогреть вместе с ними.
На вилле «МариВера» царила творческая, по-настоящему семейная атмосфера. За большим кухонным столом, заваленным карандашами, линейками, кальками и испещренными эскизами листами, сидели трое: Мария, Вера и Сергей Федорович. Между ними красовался дымящийся чайник с только что заваренным мятным чаем, пахнущим летним лугом, и тарелка с хрустящим миндальным печеньем каннуччини — Вера настаивала, что сладкое необходимо для полета творческой мысли.
— Обычный штакетник? Ma no! — Вера Максимовна скептически сморщила нос, отодвигая простой эскиз. — Это слишком скучно, troppo noioso! Наша вилла заслуживает стиля, la bella figura!
Сергей Федорович, терпеливо улыбаясь ее горячности, аккуратно развернул перед ними свой, тщательно проработанный чертеж.
— Я вот думаю… А что, если сделать не просто забор, а нечто основательное, на века? Представьте, — его рабочий, чуть шершавый палец ткнул в бумагу, — невысокие, но крепкие столбики из дикого камня. Не оштукатуренные, а именно грубоватые, чтобы чувствовалась фактура. А между ними — ажурная кованая решетка. Не сплошная, а с узором, чтобы сквозь нее и сад просматривался, и солнце играло в тенях. Почти как в тех тосканских виллах, о которых вы, Вера Максимовна, так вдохновенно рассказывали.
— Sergio! Che idea meravigliosa! — всплеснула руками Вера, мысленно уже нарекая его итальянским именем. Ее глаза сияли. — Это же perfetto! И мы не будем от соседей отгораживаться, как крепость! Мы будем им как бы говорить: «Вот наш прекрасный сад, любуйтесь вместе с нами!». Это же настоящая piazza, маленькая площадь!
— Дороговато, пожалуй, выйдет, — практично заметила Мария, но взгляд ее, прикованный к эскизу, выдавал полное одобрение. Она уже мысленно видела, как по этим каменным столбикам взбираются плетистые розы сорта Donatella с огромными ароматными цветами, а между ними цветут сиреневые и белые клематисы, создавая живой, цветущий водопад. Этот забор не будет баррикадой, он станет изящной рамой для их прекрасной жизни.
— А вот тут есть своя хитрость, — понизив голос, словно сообщая секрет, подмигнул Сергей Федорович. — Камень для столбиков я сам насобираю по окрестным полям и оврагам, благо его тут, под ногами, немерено. Отличный, прочный булыжник. А насчет ковки… — он многозначительно улыбнулся, — у меня есть друг, кузнец от Бога. Живет в городе, своя мастерская. Мы с ним давно по-дружески обмениваемся: я ему резные изделия делаю — шкатулки, полочки, рамы для зеркал, а он мне в ответ что-нибудь из металла выковать может. Такой у нас старинный, добрый бартер. Так что основная цена — это наш с Александром труд и время.
В этот самый момент, когда в воздухе уже витали образы будущего шедевра ландшафтного дизайна, дверь с шумом распахнулась, и на пороге, запыхавшаяся, возникла Аня с Катей. Лицо внучки было бледным от волнения, а Катя, вся перемазанная в земле, с торжествующим и в то же время умоляющим видом держала в руках два маленьких, грязных, жалобно пищащих комочка. Рядом, такой же чумазый, с землистой пылью на рыжей шерстке, и невероятно довольный Леон вилял хвостом, явно считая себя главным спасателем операции.
— Бабуль, не ругайся, пожалуйста! — с порога начала оправдываться Аня. — Мы их под старым дровяником на краю села нашли… Совсем одних, брошенных…
Вера ахнула, прижав руки к груди. Мария на мгновение застыла, ее взгляд перебегал с сияющей, перепачканной физиономии правнучки на несчастных, дрожащих от холода и страха зверьков. А потом сработал безотказный материнский инстинкт, отточенный за долгие годы жизни с детьми, внуками и прочей живностью.
— Mamma mia, che disastro! — воскликнула она, подскакивая с места. — Да они же ледяные, бедняжки! Быстро грейте на печке старое байковое одеяло! Аня, неси картонную коробку из-под обуви и мягкие тряпки!
В кухне началась спешная операция по спасению. Холодных, съежившихся котят, осторожно забрав у Кати, завернули в теплое, прожаренное на печи одеяльце. Катя, притихшая, с огромными, полными слез глазами, наблюдала, как прабабушка, присев на корточки, поит их из пипетки теплой кипяченой водой. Леон устроился рядом, положил голову на лапы и смотрел на процесс с глубокомысленным видом эксперта.
— Молоко им нужно, — озабоченно сказала Аня, в панике лихорадочно листая в уме советы из интернета. — Коровье же нельзя, а чем их поить? Смесь детскую?
Сергей Федорович, до этого молча и с мягкой улыбкой наблюдавший за всей этой суетой, вдруг поднялся со стула.
— У меня как раз есть козье молоко, — просто сказал он. — Наша соседка, Лизавета коз держит, я немного взял. Оно для таких малышей — самое то, легкоусвояемое. Сейчас принесу.
Через десять минут он вернулся с маленькой бутылочкой козьего молока. Оказалось, котята, немного освоившись, уже смогли сами лакать. Сначала неуверенно, тычась носами в блюдце, а потом, распробовав, принялись жадно, громко причмокивая, уплетать спасительное угощение, умильно зажмуривая свои глазки. Когда их тощие животики стали напоминать тугие, надутые шарики, они, сытые, согретые и наконец-то успокоенные, свалились в застеленной мягкими тряпками коробке в глубокий сон. Их бока мерно вздымались в такт дыханию.
Катя, сидя на полу рядом с коробкой, смотрела на них с таким обожанием и нежностью, что любые споры о дальнейшей судьбе найденышей были абсолютно бесполезны. Леон, убедившись, что с новыми жильцами все в порядке, тяжело вздохнул и улегся рядом, приняв на себя почетные обязанности няньки.
— Ну вот, — выдохнула Мария, с удовлетворением обводя взглядом кухню, где царил теперь легкий запах молока. — Теперь у нас, можно сказать, полный комплект. Самый главный, конечно, наш Лёвушка, а еще… еще две пары котят — двуногих и четвероногих.
Все засмеялись. Сергей Федорович смотрел на Марию, вытирающую руки о клетчатый фартук, на сладко спящих в коробке малышей и на сияющую Катю, и в его глазах светилось что-то очень теплое, одобрительное и по-настоящему домашнее.
А Мария, глядя на него, еще раз подумала, какой же он замечательный. Не только потому, что мог нарисовать эскиз итальянского забора и найти для него камень, но и потому, что в нужную минуту, не спрашивая лишних вопросов и не суетясь, принес козьего молока для двух брошенных на произвол судьбы котят. В этом простом, незаметном поступке читалась настоящая, не показная забота, из которой и складывается настоящее счастье.
И теперь их дом, вилла «МариВера», стал еще более живым и полным. Пахло не только мятным чаем и миндальным печеньем, но и теплым молоком, а в воздухе, под аккомпанемент тихого посапывания Левы, висел тонкий, едва уловимый, но такой счастливый мурлыкающий звук, обещавший всем им, что все непременно будет хорошо.
Это глава из книги "Вилла "МариВера". Все опубликованные главы смотрите здесь
Как купить и прочитать мои книги целиком, не дожидаясь новой главы, смотрите здесь