Запах свежей выпечки плыл по квартире, смешиваясь с ароматом корицы и ванили. Я вытащила из духовки противень с яблочным пирогом и улыбнулась — получилось идеально. Золотистая корочка, сочная начинка, как любит Максим. Сегодня три года, как мы въехали в эту квартиру, и я хотела отметить это по-особенному.
Артёмка возился в детской с конструктором. Ему четыре, и он уже собирает такие башни, что я диву даюсь. Весь в отца — сосредоточенный, упрямый, не отступает, пока не доведёт дело до конца.
— Мам, смотри! — он выбежал на кухню, держа в руках кривоватую, но явно узнаваемую машинку из разноцветных деталей. — Это папина, когда он приедет!
— Красота, сынок! Папа обрадуется.
Максим работал допоздна всю неделю — заканчивал крупный проект. Я скучала, но понимала: так надо. Его повышение означало стабильность для нашей семьи. А моя работа сейчас — дом и Артёмка. Мы так решили вместе, когда родился сын. Я была менеджером в рекламном агентстве, неплохо зарабатывала, но поняла, что не хочу пропустить первые годы ребёнка. Максим согласился без колебаний.
«Ты делаешь самую важную работу, — сказал он тогда. — Растишь нашего сына».
Эти слова грели меня все четыре года.
Звонок в дверь прервал мои мысли. Я вытерла руки о фартук и пошла открывать, думая, что Максим забыл ключи. Но в дверях стояла Галина Петровна — свекровь.
— Здравствуй, Ирина.
Она вошла, не дожидаясь приглашения, и сразу направилась в гостиную. Я застыла у порога, глядя ей вслед. За пять лет брака я так и не привыкла к этим визитам без предупреждения. Галина Петровна жила в соседнем районе, но ключей от нашей квартиры у неё не было — Максим настоял на этом ещё при переезде, и я была ему благодарна.
— Бабушка! — Артёмка радостно подбежал к ней.
— Здравствуй, внучок, — она потрепала его по голове, но взгляд её уже скользил по комнате, оценивая, выискивая огрехи.
— Чай будете, Галина Петровна?
— Буду. И пирог твой попробую, раз уж напекла.
Она села за стол, сложила руки перед собой. Я разлила чай, нарезала пирог. Артёмка схватил кусок и убежал к себе — детское чутьё подсказало ему, что лучше не присутствовать при разговоре взрослых.
— Ирина, нам нужно поговорить.
Вот оно. Я села напротив, приготовившись к очередной лекции о том, как правильно вести хозяйство, воспитывать ребёнка или экономить деньги.
— Слушаю вас.
— Максим мне звонил вчера. Говорит, устал очень. Проект сложный, ответственность огромная. А дома, говорит, отдохнуть толком не может.
Я почувствовала, как внутри что-то сжалось.
— Он так сказал?
— Не прямо, но я мать, я чувствую. Ему тяжело. Он один тянет на себе всю семью, а ты… — она обвела взглядом кухню. — Сидишь дома, печёшь пироги. Когда уже на работу выйдешь?
— Галина Петровна, мы с Максимом решили, что я буду заниматься Артёмкой, пока он маленький. Ему четыре года, через год — подготовка к школе. Мы всё обсуждали.
— Обсуждали, — она хмыкнула. — Ты обсуждала, а он согласился, потому что любит тебя. Но это неправильно. Женщина должна вносить вклад в семью. Деньгами.
Я сделала глоток чая, чтобы не сказать лишнего. Руки слегка дрожали.
— Я вношу вклад. Другой, но тоже важный.
— Какой? Пылесосишь? Готовишь? Это любая может. А зарабатывать — нет.
— Галина Петровна, я думаю, это наше с Максимом дело.
Она поставила чашку на стол так резко, что чай плеснул на скатерть.
— Вот именно! Ваше! А ты — ты не работаешь, значит, не имеешь права голоса. Мой сын принимает решения, потому что он зарабатывает. А ты должна слушаться.
Время остановилось. Я смотрела на неё и не могла поверить в то, что слышу. Не имею права голоса? В собственной семье? В собственном доме?
— Простите, что вы сказали?
— Ты слышала. Кто платит, тот и музыку заказывает. Это жизнь.
Что-то внутри меня сломалось. Или, наоборот, встало на место. Та стена терпения, которую я выстраивала годами, рухнула в одно мгновение.
— Знаете, Галина Петровна, — я встала, голос мой был спокойным, почти ровным, но руки сжались в кулаки под столом. — Я четыре года терплю ваши визиты без приглашения. Ваши советы, которых никто не просил. Ваши замечания по поводу того, как я готовлю, убираю, воспитываю сына.
— Ирина…
— Не перебивайте, пожалуйста. Вы сказали — теперь я скажу.
Она замолчала, глядя на меня расширенными глазами. Кажется, впервые за пять лет я её удивила.
— Я не работаю? Да, официально — нет. Но я встаю в шесть утра и ложусь в полночь. Я готовлю, убираю, стираю, глажу, занимаюсь с ребёнком, вожу его на развивашки, читаю ему книжки, учу буквы и цифры. Я слежу за тем, чтобы у Максима всегда был чистый дом и горячий ужин, когда он возвращается с работы. Я создаю ту самую «тихую гавань», куда он приходит отдохнуть. И если это не работа — то я не знаю, что такое работа.
Галина Петровна открыла рот, но я не дала ей вставить слово.
— А насчёт «права голоса». Эта квартира куплена на деньги моих родителей. Помните? Они подарили нам её на свадьбу. Максим не вложил в неё ни копейки. И я — не вложила. Но это наш дом. Мой и Максима. И нашего сына.
— Я не это имела в виду…
— А я — именно это. Вы не живёте здесь, Галина Петровна. И вы не имеете права заходить сюда без приглашения.
Тишина повисла между нами, густая и тяжёлая. Я слышала, как в детской Артёмка напевает какую-то песенку, и этот звук казался таким далёким, словно из другого мира.
Свекровь медленно поднялась.
— Вот, значит, как ты заговорила.
— Да. Вот так.
— Максим узнает об этом.
— Разумеется. Я сама ему расскажу.
Она взяла сумку и пошла к двери. Я проводила её молча. У порога она обернулась.
— Ты пожалеешь, Ирина.
— Возможно. Но пока я жалею только о том, что молчала так долго.
Дверь закрылась. Я прислонилась к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось так сильно, что казалось — сейчас выпрыгнет из груди. Руки тряслись. Но где-то глубоко внутри разливалось странное, незнакомое чувство — лёгкость. Как будто я сбросила с плеч груз, который несла много лет.
***
Максим пришёл в девять вечера. Уставший, небритый, но улыбающийся. Артёмка уже спал, и мы остались вдвоём на кухне. Я налила ему борщ, поставила тарелку с хлебом.
— Спасибо, Ир. Ты лучшая.
Я села напротив. Нужно было сказать сейчас, пока решимость не испарилась.
— Макс, твоя мама сегодня приходила.
— Да? Что хотела?
Я рассказала всё. Слово в слово. Он слушал молча, помешивая борщ ложкой, и с каждым моим словом его лицо становилось всё более напряжённым.
— Она правда так сказала? Что ты не имеешь права голоса?
— Да. Дословно.
Он отложил ложку.
— И ты ей ответила?
— Да. Я сказала, что она не живёт здесь и не имеет права приходить без приглашения.
Пауза затянулась. Я не знала, чего ожидать. Гнева? Разочарования? Упрёков в том, что обидела его мать?
— Правильно сказала, — произнёс он наконец.
— Что?
— Правильно. Давно надо было.
Я не верила своим ушам.
— Макс, это же твоя мама.
— Именно поэтому я и молчал столько лет. Думал — ну мать, ну характер такой. Потерплю. А ты терпела за меня. И зря я это допускал.
Он встал, обошёл стол и сел рядом со мной, взяв за руки.
— Ира, послушай. Я никогда, ни разу не думал, что ты «не работаешь». То, что ты делаешь — это огромный труд. Я прихожу домой и у меня есть всё. Еда, чистота, ребёнок счастливый. Я могу работать спокойно, потому что знаю — дома всё в порядке. Это ты создаёшь.
Я почувствовала, как глаза защипало от слёз.
— Твоя мама считает иначе.
— Моя мама выросла в другое время. Она не понимает. Но это не значит, что она права.
Он притянул меня к себе, обнял крепко.
— Прости, что допустил это. Что она тебя доставала все эти годы, а я не вмешивался. Мне казалось — само рассосётся. Не рассосалось.
— Она сказала, что ты устал. Что тебе тяжело.
— Мне тяжело на работе. Не дома. Дома мне хорошо. С тобой хорошо.
Мы сидели так несколько минут, не разговаривая. Его дыхание грело мне макушку, и впервые за долгое время я чувствовала себя по-настоящему защищённой.
— Что теперь будет? — спросила я наконец.
— Я поговорю с ней. Объясню. Если не поймёт — будем общаться реже.
— Она твоя мать, Макс.
— А ты — моя жена. И мать моего ребёнка. Ты — мой приоритет. Всегда.
***
Звонок от Галины Петровны раздался на следующее утро. Я увидела её имя на экране и замерла. Брать или нет? Максим ещё не успел поговорить с ней — уехал на работу рано, обещал позвонить ей в обед.
Я взяла трубку.
— Алло.
— Ирина, — голос у неё был другой, тише обычного. — Мне нужно кое-что сказать.
Я приготовилась к новой порции обвинений.
— Слушаю.
— Максим мне написал утром. Сообщение. Длинное.
Я промолчала.
— Он написал… много всего. Про то, как вы живёте. Про то, что ты делаешь для семьи. Про то, как он тебя ценит. И про то, что если я не изменю отношение — он ограничит наше общение.
Голос её дрогнул.
— Галина Петровна…
— Подожди. Дай договорю. Мне всю ночь не спалось. Я думала. Вспоминала. Когда я растила Максима, я работала на двух работах. Его отец ушёл, когда мальчику было три года. И я тянула всё сама. Считала копейки. Экономила на еде, чтобы купить ему куртку зимнюю. Я была уверена — женщина должна зарабатывать. Обязательно. Чтобы не зависеть. Чтобы выжить, если что.
— Я понимаю.
— Нет, ты не понимаешь. Я смотрела на тебя и видела себя молодую — только наоборот. Ты можешь позволить себе роскошь не работать. У тебя есть муж, который обеспечивает. Квартира есть, родители подарили. А у меня ничего этого не было. И я… завидовала. По-чёрному.
Я села на стул, потому что ноги вдруг стали ватными.
— Завидовали?
— Да. И злилась. На тебя, на Максима, на весь мир. Что у вас всё хорошо, а у меня было плохо. Что ты можешь печь пироги и гулять с ребёнком, а я гуляла с ним ночью, в одиннадцать вечера, когда возвращалась со второй смены.
Её голос сорвался.
— Это неправильно. Я знаю. Нельзя было так. Ты ни в чём не виновата.
Я молчала, не зная, что сказать. Столько лет я думала, что она меня просто не любит, считает недостаточно хорошей для своего сына. А оказалось — всё сложнее. Глубже. Больнее.
— Галина Петровна, вы плачете?
— Нет… да. Немного.
— Я… я не знала. Про вашу жизнь тогда. Максим рассказывал, но я не понимала, насколько это было тяжело.
— Он и не помнит толком. Маленький был. А я помню всё.
Тишина между нами стала другой — не враждебной, а какой-то хрупкой.
— Я не прошу прощения, — сказала она наконец. — Понимаю, что не заслужила. Но я… попробую. Вести себя иначе. Не обещаю, что получится сразу. Характер у меня тяжёлый, сама знаю. Но попробую.
— Спасибо, что позвонили. И что рассказали. Это важно.
— Правда?
— Правда. Я хочу, чтобы у Артёмки была бабушка. Настоящая. Которая любит, а не критикует.
— Я люблю его, — голос её дрогнул. — И тебя… к тебе я привыкла. По-своему.
Я не выдержала и засмеялась — нервно, сквозь слёзы.
— Это самое странное признание в моей жизни.
— Я не умею по-другому. Но учусь.
***
Прошло три месяца. Галина Петровна приходила теперь по субботам — по приглашению. Звонила заранее, спрашивала, удобно ли. Приносила Артёмке подарки, мне — иногда цветы. Странно было видеть её с букетом хризантем в руках, смущённую, неуклюжую в этой новой роли.
Я не могу сказать, что мы стали подругами. Это было бы враньём. Но между нами установилось что-то вроде перемирия, уважения. Она перестала критиковать, я перестала защищаться. Мы научились разговаривать — медленно, осторожно, как люди, которые однажды сильно поранили друг друга и теперь боятся сделать больно снова.
Артёмка не замечал перемен — для него бабушка всегда была бабушкой. Он радостно бежал к ней, показывал рисунки, хвастался новыми игрушками. И я видела, как её лицо смягчается, когда она смотрит на него. В эти моменты она становилась другой — не жёсткой, не колючей, а просто уставшей женщиной, которая много пережила и мало получила любви.
В тот субботний вечер, когда она собиралась уходить, я вдруг сказала:
— Галина Петровна, останьтесь на ужин?
Она замерла у порога.
— Ты уверена?
— Да. Максим скоро придёт. Поедим вместе.
Она кивнула, и я заметила, как заблестели её глаза. Не от обиды — от чего-то другого.
Мы сидели за столом вчетвером — я, Максим, Артёмка и Галина Петровна. Ели тот самый яблочный пирог, ставший символом чего-то нового. Артёмка болтал без умолку, рассказывая про садик. Максим смеялся. Свекровь слушала, подперев щёку рукой, и улыбалась — непривычно, робко, как человек, который давно забыл, как это делается.
После ужина она помогла мне убрать со стола. Молча, не комментируя, как я мою посуду, не давая советов. Просто стояла рядом и вытирала тарелки.
— Спасибо, — сказала она, когда всё было готово.
— За что?
— За то, что дала мне шанс.
Я повернулась к ней.
— Вы дали шанс себе сами. Когда позвонили в то утро.
Она покачала головой.
— Нет. Ты могла послать меня. Имела право. После всего, что я наговорила. Но ты взяла трубку.
Я не знала, что ответить. Да и не нужно было отвечать — иногда молчание говорит больше слов.
Она ушла, поцеловав Артёмку в макушку и пожав мне руку — странный, неловкий жест, но в нём было больше тепла, чем во всех её прежних визитах.
Я стояла у окна и смотрела, как она идёт к машине. Маленькая фигурка в сером пальто, немного сутулая, но почему-то уже не такая пугающая.
Максим подошёл сзади, обнял за плечи.
— Ты молодец, Ир.
— Почему?
— Потому что ты сделала то, что я не смог за много лет. Достучалась до неё.
— Она сама достучалась. Я просто открыла дверь.
Он поцеловал меня в висок.
— Вот за это и люблю. За то, что ты такая.
— Какая?
— Настоящая. Сильная. Добрая. Моя.
Артёмка подбежал к нам, обхватил за ноги.
— А меня? Меня тоже любите?
— Тебя — больше всех на свете, — сказал Максим, подхватывая его на руки.
Мы стояли втроём у окна, и за стеклом догорал закат — оранжевый, тёплый, обещающий хорошее завтра. Я подумала о том, что права голоса не дают и не отбирают. Их берут сами. Когда хватает смелости сказать: «Хватит. Я тоже человек. Я тоже имею значение».
И неважно, работаешь ты или нет. Важно — кто ты есть. И кто рядом с тобой.
---
Так же рекомендую к прочтению 💕:
семья, свекровь, муж, отношения, бытовая драма, конфликт поколений, самоуважение, женская история, примирение, психология семьи