Глава 12. Паруса над холмами
Ночь с 21 на 22 апреля 1453 года. Холмы Галаты.
Этой ночью звёзды над Босфором дрожали. Не от ветра, что обычно гуляет в проливе, срывая пену с волн. Они дрожали от изумления.
Если бы ангел — или шайтан — взглянул в этот час с небес на холмы, возвышающиеся за генуэзской колонией Галата, он решил бы, что земля разверзлась. Вверх по крутому, поросшему густым лесом склону текла огненная река.
Тысячи факелов, словно раскалённая лава, извивались змеёй среди вековых стволов. Но то была не стихия. Это была человеческая воля, отлитая в форму приказа, граничащего с безумием.
Лес стонал. Могучие дубы и платаны, чьи корни помнили ещё поступь римских легионеров, с треском падали под ударами тысяч топоров. Земля вибрировала от тяжести сотен волов. Воздух стал густым, почти осязаемым: в нём смешались едкий дым факелов, запах распаренных тел, горячего сала, смолы и животного ужаса.
Мехмед был везде.
Молодой Султан не восседал в золочёном седле, наблюдая за трудами своих подданных с безопасного холма. Нет, он находился в самой гуще, в сердце этого адского муравейника. Его роскошный кафтан был безнадёжно испорчен грязью и черной маслянистой жижей, тюрбан сбился набок, открывая взмокший лоб.
— Хайди! (Давай!) — хрипел он, срывая голос, перекрывая шум стройки. — Тяните! Ради Аллаха! Ради победы!
Перед ним, на свежесбитом деревянном настиле, обильно политом смесью бараньего жира и оливкового масла, лежало чудовище. Боевая галера.
Корабль, рождённый рассекать волны, сейчас плыл по земле.
Зрелище казалось сном умалишённого. Огромный просмоленный корпус судна, лишённый привычной водной опоры, выглядел неуклюжим исполинским китом, выброшенным на камни. Но под его днищем, словно ноги гигантской сороконожки, вращалась сложная система катков и бревен.
Сотни людей, впрягшись в толстые пеньковые канаты, рвали жилы. Мышцы бугрились под кожей, глаза наливались кровью. Сантиметр за сантиметром они затаскивали эту многотонную махину в гору.
Скри-и-и-и-ип!
Звук трущегося о промасленное дерево дерева напоминал протяжный, мучительный вой. Казалось, сами корабли кричат от боли, не желая покидать море.
— Ещё! Навались! — ревел Заганос-паша.
Старый вояка упёрся могучим плечом в корму галиота рядом с простыми гребцами. Лицо паши побагровело от натуги, вены на шее вздулись, как канаты.
— Не останавливаться! Если встанем — скатимся назад и передавим всех к шайтану!
Они шли вверх. От вод Босфора, через крутой перевал, к спуску в Золотой Рог. Три мили сущего ада. Три мили невозможного.
Генуэзцы в своей башне Галата видели огни. Они слышали этот странный, утробный гул, от которого дрожали стёкла в их домах. Но они молчали. Золото Мехмеда, щедро рассыпанное накануне, и липкий страх перед его гневом надёжно запечатали им уши и глаза. Купцы заперлись в своих богатых особняках, молясь Деве Марии, чтобы это дьявольское наваждение прошло мимо их стен.
А оно не проходило. Оно текло.
Семьдесят два корабля. Юркие фусты, стремительные бригантины, тяжёлые двухрядные галеры. Одна за другой они выползали из чёрной воды на сушу, чтобы совершить путешествие, которого не знала история.
На самой вершине холма, где ветер холодил разгорячённую кожу, Мехмед наконец остановил коня. Отсюда, с высоты птичьего полёта, открывался вид на спящий Город.
Константинополь лежал внизу, чёрный, тихий, укутанный дымкой. Он казался зверем, который уверен в безопасности своей норы. Вход в залив Золотой Рог был наглухо перекрыт знаменитой цепью, которую не мог разорвать ни один флот мира.
Защитники спали, зная, что с этой стороны им ничто не угрожает. Они верили в свои стены. Они верили в море.
— Смотри, Заганос, — прохрипел Мехмед, указывая на тёмную, спокойную гладь залива внизу. — Они спят.
Паша тяжело дышал рядом, вытирая грязные руки о полы халата.
— Они думают, что Бог на их стороне, потому что Он дал им море как щит, — продолжил Султан, и в его глазах отразилось пламя факелов. — Но сегодня мы изменили творение Бога.
Он перевёл взгляд на головной корабль, который, покачиваясь на брёвнах, начал движение под уклон. Паруса были свёрнуты, но на мачтах гордо развевались флаги с полумесяцами.
— Спускайте! — скомандовал Падишах. — Но осторожно! Если хоть один корабль разобьётся, я лично снесу голову главному инженеру!
Спуск оказался страшнее подъёма.
Удержать многотонную громадину, скользящую по жиру вниз, казалось задачей не для смертных. Люди бросались под канаты, тормозя их весом собственных тел, обдирая кожу до мяса. Быки ревели, упираясь копытами в рыхлую землю, их глаза вращались от ужаса.
Но они шли.
Мехмед смотрел на это действо и чувствовал, как внутри него происходит сдвиг. Страх, разъедающие душу сомнения, горечь от недавнего поражения на море — всё сгорало в этом огненном потоке. Осталось только ощущение абсолютного, ледяного могущества.
Он переписал законы природы. Он заставил корабли ходить по суше, как верблюдов.
«Теперь ты видишь, отец? — мысленно спросил он, вглядываясь в беззвёздную черноту неба. — Ты говорил, это безумие. Халил говорил, это невозможно. Но я сделал это. И завтра мир перевернётся».
Утро 22 апреля. Константинополь.
Первыми это увидели дозорные на стенах у залива.
Солнце только начинало робко золотить величественный купол Святой Софии. Утренний туман, похожий на пролитое молоко, медленно поднимался над водой Золотого Рога. В воздухе пахло сыростью и близкой бедой.
Дозорный, грек по имени Теодорос, протёр глаза. Ему показалось, что он всё ещё спит после ночной смены. Или что рассудок покинул его от недосыпа и голода.
Там, в заливе, который был надёжно закрыт цепью... Там, где по всем законам войны и логики не должно было быть ни души... стоял флот.
Османский флот.
Десятки кораблей мягко покачивались на тихой воде, выстроившись в идеальный полумесяц боевого порядка. Их пушки, чёрные жерла смерти, были развёрнуты прямо на ветхие, слабые стены, выходящие к заливу. Эти стены никогда не укрепляли всерьёз — зачем, если враг не может подойти с воды?
На палубах стояли янычары. Они не стреляли. Они просто поднимали к небу сабли, и их радостный клич, усиленный водной гладью, ударил по ушам защитников сильнее пушечного залпа.
— БОЖЕ МИЛОСТИВЫЙ! — закричал Теодорос, срываясь на визг. — ТУРКИ В ЗАЛИВЕ! ОНИ ВНУТРИ!
Город проснулся не от пения птиц, а от вопля чистого, неразбавленного ужаса. Колокола, которые ещё вчера звонили в честь удачного отражения штурма, теперь били тревожный набат. Звон летел от церкви к церкви, срывая людей с постелей.
Жители выбегали на улицы, полуодетые, прижимая к груди детей.
— Как?! Цепь цела! Флот не прорывался! Откуда?! — вопросы висели в воздухе, но ответов не было.
Император Константин взбежал на стену, на ходу застёгивая пурпурный плащ. Дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле. Рядом с ним шагал Джованни Джустиниани — человек-скала, генуэзский наёмник, который не боялся ни чёрта, ни османов.
Но когда они увидели корабли Мехмеда, стоящие под самыми стенами Влахернского дворца, Джустиниани побледнел. Его лицо, обычно невозмутимое, стало цвета старого пергамента.
— Это... колдовство? — прошептал Император, хватаясь за холодный камень парапета, чтобы не рухнуть. — Они упали с неба, Джованни? Скажи мне, что я сошёл с ума!
— Нет, Ваше Величество, — мрачно ответил генуэзец. Его голос звучал глухо, как удары молота по крышке гроба. Он поднял руку в латной перчатке и указал на холмы Галаты.
Там, среди густой зелени, виднелась широкая, уродливая просека. Свежая рана на теле земли, тянущаяся от Босфора до самого берега.
— Они перетащили их, — Джустиниани сплюнул на камни. — Ночью. Волусом. Через горы. Невероятно...
Константин закрыл глаза.
— Он безумец, — прошептал последний василевс Рима. — Этот Мехмед... он не человек. Он сам Иблис во плоти.
В этот момент с флагманской галеры турок вырвалось облако дыма. Грохнул выстрел.
Ядро со свистом рассекло воздух и упало в воду, не долетев до стены метров десять. Фонтан солёных брызг взметнулся вверх, сверкая на солнце. Это было приветствие. И приговор.
Война пришла в их дом с чёрного хода. Теперь у города не было безопасного тыла. Крошечные силы защитников, и без того растянутые до предела, придётся разорвать на части.
Надежда, вспыхнувшая два дня назад, погасла, как свеча на штормовом ветру.
***
Лагерь Османов.
Халил-паша проснулся от шума, похожего на обвал в горах.
Тысячеголосое «Аллах Акбар!» сотрясало воздух, заставляя дрожать стенки роскошного шатра. Великий Визирь, старый и мудрый лис империи, поспешно вышел наружу, щурясь от яркого солнца. Он ожидал увидеть бунт янычар. Или новую, обречённую на провал атаку на стены.
Но он увидел Султана.
Мехмед ехал через лагерь, возвращаясь с берега. Он выглядел ужасно: лицо почернело от копоти и усталости, глаза воспалены от бессонной ночи, одежда измята. Но от него исходило такое сияние, что на него больно было смотреть.
Это было сияние абсолютной победы.
Солдаты бежали за его конём, создавая живую волну. Они целовали его стремена, хватали за полы грязного кафтана, плакали от счастья. Те самые солдаты, которые ещё вчера угрюмо роптали у костров и шептались о возвращении в Эдирне, теперь ревели от восторга.
— Фатих! (Завоеватель!) Фатих! — скандировала толпа, нарекая его титулом, который ещё нужно было заслужить.
Халил-паша почувствовал холодок в животе. Он схватил за рукав пробегающего мимо юзбаши (сотник):
— Что происходит? Говори!
— Вы не знаете, паша?! — офицер смотрел на Визиря безумными, пьяными от радости глазами. — Султан перенёс корабли по суше! Наш флот в Золотом Роге! Гяуры в ловушке! Аллах велик!
Земля ушла из-под ног старого визиря.
Он медленно поднял взгляд на Мехмеда. Султан заметил его. Он натянул поводья, заставляя жеребца остановиться, и посмотрел на своего наставника сверху вниз.
В этом взгляде не было ни гнева, ни юношеского задора. Только холодное, спокойное, подавляющее превосходство. Так смотрит хищник, который наконец-то загнал добычу.
— Ты готовил письма о перемирии, Лала? — спросил Мехмед. Его голос был тихим и хриплым, но в наступившей тишине его услышал каждый.
Халил-паша сглотнул вязкую слюну.
— Да, мой Повелитель... Я думал, что ради блага Империи...
— Сожги их, — оборвал его Султан. — Они нам больше не понадобятся. Никогда.
Мехмед тронул коня и поехал дальше, к своему шатру, сопровождаемый восторженным рёвом толпы, который теперь звучал как приговор старому миру.
Халил-паша остался стоять в дорожной пыли, чувствуя себя бесконечно одиноким среди ликующего лагеря. Он понимал страшную истину: сегодня ночью этот мальчишка перетащил через горы не только корабли. Он перетащил саму судьбу.
И в этой новой судьбе, написанной жиром и кровью на холмах Галаты, места для старого Визиря становилось всё меньше. Стены Константинополя ещё стояли, но тень Мехмеда уже накрыла их, и спасения ждать было неоткуда.
😊Спасибо вам за интерес к нашей истории.
Отдельная благодарность за ценные комментарии и поддержку — они вдохновляют двигаться дальше.