Глава 13. Огонь и предательство
Константинополь. Влахернский дворец. 24 апреля 1453 года.
Воздух в тронном зале давил на плечи тяжелее каменных сводов. Здесь пахло не только старым ладаном, въевшимся в портьеры за столетия, но и сыростью, плесенью и липким, холодным страхом.
Император Константин XI Драгаш сидел на древнем троне, словно окаменевшее изваяние. Его пурпурная мантия, когда-то сиявшая золотым шитьем — символ власти над половиной мира — теперь казалась поблекшим саваном, наброшенным на плечи мертвеца.
Вести, принесённые дозорными два дня назад, не просто напугали — они сломали хребет самой надежде.
Турки в Золотом Роге.
Невозможное случилось. Османские корабли перелетели через холмы по суше и теперь стояли там, где византийцы чувствовали себя в безопасности.
Перед Базилевсом стояли те немногие, в чьих руках ещё теплилась жизнь великого Города.
Лука Нотарас, Великий дука, стоял, скрестив руки на груди, хмурый, словно грозовая туча.
Джованни Джустиниани, прославленный генуэзский кондотьер, чьи доспехи обычно сияли на солнце, сейчас выглядел иначе. Металл был покрыт вмятинами, копотью и пятнами чужой крови — следами бесконечных боёв на стенах.
И третий. Венецианский капитан Джакомо Коко. Человек с горящими глазами фанатика, для которого война была не ремеслом, а религией.
— Мы в мышеловке, господа, — голос Императора звучал глухо, будто из подземелья. — Стены у залива низкие. Они ветхие, их не ремонтировали веками. У нас нет людей, чтобы закрыть эту брешь. Если Мехмед начнёт штурм с воды...
— Он не начнёт, — резко перебил государя Джакомо Коко.
Венецианец с силой ударил кулаком по своей ладони, звук прозвучал как выстрел в тишине зала.
— Не начнёт, Ваше Величество, если у него не будет кораблей.
Джустиниани поднял бровь, глядя на коллегу:
— Что вы предлагаете, капитан?
— ОГОНЬ, — Коко улыбнулся, и в этой улыбке было что-то хищное, безумное. — Мы атакуем ночью. Внезапно. Мои быстрые галеры, ваши фусты. Мы возьмём «греческий огонь».
Он шагнул ближе к карте, разложенной на столе, и ткнул пальцем в скопление османских судов.
— Мы войдём в их строй, как лиса в курятник. Мы сожжём всё, что держится на воде. У Османа больше вымпелов, но они стоят тесно, борт к борту, как стадо испуганных овец. Если вспыхнет один — сгорят все до единого.
План был дерзким. Безумным. Самоубийственным.
Но в глазах присутствующих зажглась искра. Это был единственный шанс избежать гибели.
— Это должно быть сделано молниеносно, — веско произнёс Нотарас, отрывая взгляд от карты. — Пока турок не укрепил свои позиции на берегу и не установил батареи.
— Мы пойдём этой ночью? — спросил Император, подаваясь вперёд.
На секунду повисла тишина.
— Нет, — вмешались генуэзские советники из Галаты, стоявшие в тени колонн. — Нам нужно время. Корабли нужно просмолить, подготовить горючую смесь, укрепить борта мешками с шерстью.
— Сколько? — прорычал Коко.
— Четыре дня.
Джакомо скрипнул зубами так, что казалось, они раскрошатся. Он ненавидел ждать. Он знал, что время — это песок, который утекает сквозь пальцы. Но выбора не было. Без подготовки атака превратилась бы в фарс.
— Хорошо, — выдохнул Император. — Даю вам четыре дня. Да поможет нам Бог.
Никто из них в тот момент не знал страшной правды. Пока они чертили стрелки на картах и спорили о деталях, судьба их экспедиции уже была предрешена.
И решила её не военная стратегия, и не воля небес.
Её решила человеческая алчность.
Галата. Генуэзская колония.
Ночь на 25 апреля.
Галата была странным местом. Город-паразит, город-наблюдатель.
Формально — нейтральная территория, торговый анклав, вассал Византии. На деле — змеиное гнездо шпионов, беспринципных дельцов и двойных агентов. Здесь золото звенело громче, чем молитвы.
Подеста (правитель) Галаты сидел в своём кабинете при свечах, перебирая стопки долговых расписок. Он до дрожи боялся молодого Султана. Но ещё больше, до ледяного пота, он боялся потерять прибыль торговых домов Генуи.
«Если Константинополь падёт, Галата должна уцелеть. А чтобы уцелеть, нужно быть полезным победителю...»
Эта мысль пульсировала в головах многих местных купцов.
В ту же ночь, в тёмном сыром переулке, под мрачными стенами башни Христа, человек в дорогом плаще с глубоким капюшоном встретился с другим — неприметным водоносом, от которого разило чесноком и рыбой. Но этот «водонос» служил глазами и ушами самого Заганос-паши.
Рука в перчатке протянула крошечный свиток.
— Передай Повелителю, — еле слышно прошептал генуэзец, нервно оглядываясь. — 28 апреля. Ночью. Они придут с огнём. Главный — венецианец Коко. Флот будет уничтожен.
Водонос лишь коротко кивнул, спрятал послание в грязных лохмотьях и растворился в темноте, унося с собой жизнь венецианского флота и последнюю надежду Византии.
Лагерь Османов. Берег Золотого Рога.
28 апреля 1453 года.
Мехмед II Фатих не спал третьи сутки.
Круги под его глазами стали черными, как уголь, но усталости не было. Напротив, в нём бурлила холодная, вибрирующая энергия. Его разум работал с четкостью безупречного часового механизма.
Султан знал всё. Каждое движение врага было для него как на ладони.
Он стоял на берегу залива, скрытый густыми камышами, в тени новой артиллерийской батареи. Эту позицию он приказал оборудовать прошлой ночью, в полной тишине, под страхом смерти за любой лишний звук.
Четыре мощные бронзовые пушки, хищные жерла которых смотрели на черную воду, ждали своей добычи.
Рядом с падишахом, словно верный пёс, замер Заганос-паша.
— Они думают, что мы спим, — прошептал Мехмед, вглядываясь в непроглядную тьму, где вдалеке, у стен Города, мерцали редкие огни. — Они уверены, что застанут льва спящим.
— Какая ирония, мой Повелитель, — криво усмехнулся Заганос. — Предательство — это единственный товар, который в Галате всегда в избытке и продается со скидкой.
— Тишина! — шикнул Султан, подняв руку.
На воде появилось движение.
Сначала это были просто сгустки тьмы, чуть более плотные, чем сама ночь. Затем послышался едва различимый ритмичный плеск — вёсла, обмотанные мягкими тряпками, разрезали гладь залива.
Христианская флотилия шла в атаку. Призраки смерти приближались.
В авангарде шли две большие галеры, за ними, словно стая пираний, скользили лёгкие фусты, доверху набитые бочками с горючей смесью.
Капитан Джакомо Коко стоял на носу флагмана. В одной руке он сжимал факел, пока еще не зажженный, в другой — эфес шпаги. Он видел перед собой силуэты турецких кораблей, стоящих на якоре. Они казались беззащитными, скученными, обреченными.
Сердце венецианца билось в горле. Он уже чувствовал сладкий, металлический вкус победы.
«Ещё сто метров... семьдесят... пятьдесят...»
— ОГОНЬ!
Голос Мехмеда разорвал ночную тишину подобно удару грома.
Берег, который секунду назад казался пустым и сонным, вдруг извергнул адское пламя.
Четыре пушки, замаскированные в камышах, ударили залпом. Практически в упор. Расстояние было таким, что промахнуться было невозможно.
Это была не битва. Это была бойня.
Первое же каменное ядро с жутким треском снесло мачту на корабле Коко. Второе с хрустом пробило борт ниже ватерлинии. Галера вздрогнула, как смертельно раненный зверь, и резко накренилась на правый борт.
— НАС ПРЕДАЛИ! — истошный крик прорезал темноту. — Ловушка! Назад! Разворачивай!
Но было слишком поздно.
Османские корабли, казавшиеся спящими, мгновенно ожили. С их палуб в небо взвились тысячи горящих стрел, осветив залив зловещим багровым светом.
Сотни маленьких маневренных лодок, наполненных отборными янычарами, отделились от берега и устремились к тонущим венецианцам.
Джакомо Коко, понимая, что всё кончено, попытался прокричать команду рулевому. Но в этот момент пушечное ядро, выпущенное лично лучшим канониром Султана, угодило прямо в центр палубы его фусты.
ВЗРЫВ.
Ослепительная вспышка затмила луну. Щепки, куски парусины и тела людей взлетели в воздух. Адская смесь «греческого огня», которую везли, чтобы сжечь турок, разлилась по палубе, мгновенно превращая корабль в гигантский погребальный костёр.
Вода в Золотом Роге окрасилась в цвет крови. Крики умирающих в огне и воде смешались с торжествующим рёвом османов.
— Топите их! — ревел Заганос-паша, выхватив саблю. — Никакой пощады неверным!
Бой длился до самого рассвета. Из всей гордой флотилии, вышедшей спасать Константинополь, назад к стенам смогли уползти лишь жалкие, обгоревшие остатки. Большинство кораблей либо превратились в пепел, либо ушли на дно, став могилой для сотен смельчаков.
Утро 29 апреля. Берег перед стенами.
Первые лучи солнца осветили жуткую картину.
Поверхность залива была покрыта обугленными досками, бочками и обрывками такелажа. Тела венецианских и генуэзских моряков, словно сломанные куклы, покачивались на волнах, глухо ударяясь о борта победивших турецких галер.
Но самое страшное действо разворачивалось на берегу.
Османы выловили из воды около сорока выживших моряков. Мокрые, обожженные, дрожащие от утреннего холода и животного ужаса, они стояли на коленях перед шатром Султана.
Мехмед вышел к ним. На нем был простой кафтан, но аура власти, исходившая от него, заставляла пленников вжимать головы в плечи. Он был спокоен. Страшно спокоен.
Молодой правитель поднял глаза на стены Константинополя. Там, на высоких зубцах, столпились тысячи горожан, в ужасе наблюдая за происходящим. Среди них выделялась фигура в красных сапогах — Император Константин.
Мехмед знал, что они смотрят. Это представление было для них.
— Они хотели огня, — громко, чеканя каждое слово, произнёс Султан, чтобы его слышали и свои, и чужие. Голос его разносился над водой. — Они пришли ночью, как воры, чтобы сжечь мой флот. А воры заслуживают лишь одного.
Он лениво поднял руку.
— Казнить их. Всех.
— Нет! — закричал один из пленников, совсем юный венецианец с золотистыми кудрями. — Милосердия! Мы солдаты, мы выполняли приказ!
Мехмед даже не удостоил его взглядом. Он уже повернулся спиной.
Палачи приступили к работе. Это не была быстрая смерть воина. Султан приказал устроить назидание. Пленников ждала мучительная участь.
Здесь, на берегу, прямо напротив стен, начали вбивать колья. Крики боли и отчаяния долетали до стен Города, пронзая сердца греков ледяным ужасом. Защитники Константинополя видели, как в муках умирают те, кто пытался их спасти.
Император Константин, наблюдавший за этой расправой со стены, побелел как полотно. Его губы дрожали, по небритым щекам текли слёзы бессилия.
Но затем, с каждой минутой, с каждым криком его умирающих союзников, скорбь в его глазах сменялась яростью. Древней, безумной яростью обречённых, которой больше нечего терять.
— Они звери... — прошептал Император, сжимая рукоять меча так, что костяшки пальцев побелели. — Они хотят крови? Они упиваются жестокостью? Хорошо. Они её получат.
Он резко обернулся к своим офицерам. В его глазах больше не было святости, только холодный огонь мести.
— Приведите пленных турок. Всех, кто есть в наших темницах. До последнего человека.
Через полчаса на стенах Константинополя, прямо напротив султанского лагеря, выстроили двести шестьдесят пленных османских солдат.
Мехмед, который все еще находился на берегу, прищурился, глядя на стены.
— Что они делают? — нахмурился Заганос.
Ответ пришел мгновенно. И он был ужасен.
По приказу Императора, на глазах у всей османской армии, началась казнь. Тела убитых пленных сбрасывали со стен. Они летели вниз, в глубокий ров, превращаясь в кровавое месиво.
Это был ответ. Кровь за кровь. Жестокость за жестокость. Удар на удар.
В этот момент, под крики умирающих с обеих сторон, последняя тонкая нить, связывавшая две цивилизации, со звоном оборвалась.
Больше не было места дипломатии.
Больше не было места переговорам о сдаче.
Больше не было места милосердию.
Мехмед смотрел на падающие тела своих солдат. Его лицо окаменело, превратившись в маску античного бога войны.
— Они сами выбрали свою судьбу, — тихо, почти шепотом сказал он, и от этого шепота его пашам стало жутко. — Теперь этот Город не будет просто завоеван. Он будет очищен огнем.
Султан резко повернулся к своим артиллеристам:
— Заряжайте пушки. Все, что есть. Не прекращать огонь ни днем, ни ночью. Пусть камни вопят так же громко, как эти люди. Стереть укрепления в порошок!
С этого дня война перестала быть просто осадой за территорию. Она стала личной вендеттой двух правителей. Мосты были сожжены, и пепел их развеял ветер над Босфором.
Впереди была только смерть или вечная слава. И третий путь был невозможен.
😊Спасибо вам за интерес к нашей истории.
Отдельная благодарность за ценные комментарии и поддержку — они вдохновляют двигаться дальше.