— Мам, ты не приезжай на день рождения Артёмки, ладно? — сказала Оля по телефону как-то между делом, будто просила не забыть купить хлеб. — Там будут коллеги Саши, родители из его гимназии, ну ты понимаешь. Неловко получится.
Неловко.
Нина стояла на своей крохотной кухне. Рука с телефоном задрожала. Она кивала, хотя дочь этого не видела, и чувствовала, как внутри что-то рвётся — медленно, как старая ткань.
— Понимаю, доченька, — тихо ответила она. — Конечно, понимаю.
— Ну вот и умничка, — облегчённо выдохнула Оля. — Мы тебе фотографий потом пришлём, ты посмотришь. А то знаешь, эти люди такие... Саша вообще переживает, что ты можешь что-то не то сказать. Помнишь, как на прошлом корпоративе ты про деревню рассказывала? Люди вежливо улыбались, но было видно, что неловко.
Нина помнила. Горло сдавило, щёки полыхнули. Она тогда просто хотела поддержать разговор, вспомнила, как в детстве корову доили, а все за столом вдруг замолчали и стали изучать свои бокалы. Жена Сашиного партнёра потом шепнула подруге что-то, и обе захихикали.
— Хорошо, Оленька. Передай Артёмушке поздравление от бабушки.
— Обязательно передам. Целую!
Нина повесила трубку и посмотрела на торт, который испекла накануне — медовик, Артёмкин любимый. Три коржа, крем, украшение. Четыре часа работы. Торт пах мёдом и ванилью.
Он простоял три дня. Нина каждое утро подходила к нему, поднимала полотенце, смотрела. Что она искала в этих коржах? Сама не знала.
На четвёртый день выбросила. Не попробовав.
Десять лет назад Оля вышла замуж за Сашу — перспективного юриста из «хорошей семьи». На свадьбу Нину, конечно, позвали, куда денешься, мать всё-таки. Но посадили за дальний стол, с какими-то дальними родственниками Саши, которые весь вечер обсуждали цены на недвижимость в Испании.
— Мама, ты надень вот это платье, — командовала Оля перед торжеством, протягивая какой-то мешок серо-буро-малинового цвета. — Оно нейтральное. И, пожалуйста, не рассказывай про деревню и не говори «ложить». Просто сиди тихонько, ладно?
Нина сидела тихонько. Весь вечер. Как мышка. И когда дочь бросала букет, она стояла в сторонке, у стены, чтобы не попасть в кадр на фотографиях.
— Знаешь, Нина Петровна, — подошла к ней тогда мать Саши, дама в жемчугах и с причёской «сто долларов за укладку». — Я так рада, что Оленька нашла достойного человека. Саша, конечно, мог бы выбрать девушку из нашего круга, но он влюбился, что поделаешь. Главное, что Оля умная, быстро всему учится.
«Всему учится» означало «избавляется от следов происхождения». От матери-деревенщины, например.
Она шила Оле платья по ночам, чтобы в школе не хуже других выглядела. Брала дополнительные смены на заводе — по 12 часов, три через два. Ноги к концу смены не гнулись, спина ныла, но на репетитора по математике нужно было 800 рублей в месяц.
Муж, Петрович, работал дальнобойщиком, месяцами в рейсах, а она одна тянула дочь. Влезла в кредит на 300 тысяч под 18% годовых, когда Оля в институт поступила — на первый взнос за комнату в общаге поприличнее. Платила по 8 тысяч в месяц пятнадцать лет.
Потом на свадьбу половину квартиры в ипотеку заложила, чтобы дочери не было стыдно перед родней жениха.
— Мама, ты же понимаешь, что это инвестиция в моё будущее, — говорила тогда Оля. — Я тебе всё верну, честное слово. Когда на ноги встану.
Не вернула.
Встала на ноги, купила квартиру в центре, сделала карьеру в маркетинговой фирме, родила Артёмку. А Нина так и осталась в своей однушке на окраине, с линолеумом восьмидесятых годов и холодильником, который гудел по ночам, как трактор.
— Мам, извини, но у меня сейчас кредит на машину, ремонт в квартире, Артёмке развивашки оплачивать надо, — отмахивалась Оля, когда Нина осторожно намекала, что неплохо бы вернуть хотя бы часть долга. — Ты же не будешь из-за каких-то денег нервы трепать?
Каких-то денег. Всего-то два миллиона рублей, растянутые на пятнадцать лет кредитов и смен без выходных.
Потом был случай на дне рождения подруги Оли. Нину не пригласили, она узнала случайно — увидела фотографии в соцсетях. Все такие нарядные, счастливые, бокалы с шампанским, ресторан с панорамными окнами. А в комментариях Оля написала: «Лучший вечер с лучшими людьми!»
— Оль, а почему я не знала про день рождения Марины? — спросила Нина при встрече. — Я бы подарок передала.
— А, это... — Оля замялась. — Там такое мероприятие было, знаешь, формат закрытый. Только узкий круг. Марина вообще странная, у неё тараканы в голове насчёт гостей. Не обижайся, мам.
Не обижайся.
Золотые слова. Нина и не обижалась, она привыкла. Она вообще ко многому привыкла — к тому, что внука видит раз в три месяца, к тому, что Оля звонит только когда что-то нужно, к тому, что на семейных фотографиях дочери её нет.
— Просто ты не фотогенична, мама, — объясняла Оля. — И потом, у тебя же камера пугает, ты всегда такая зажатая получаешься.
Зажатая. Ещё бы не быть зажатой, когда тебя десять лет прячут, как неудобное пятно на репутации.
Петрович умер за рулём. Сердце. Пятьдесят девять лет.
Нине было пятьдесят шесть. Собирались на пенсию вместе выйти, на дачу переехать, огород завести нормальный. Не успели.
Хоронили быстро. Петровича хоронили под дождём. Капли барабанили по гробу — частые, злые. Оля приехала на день, в чёрном платье и огромных солнечных очках, обняла мать у могилы, всплакнула для приличия и умчалась обратно в Москву — «У Артёмки завтра контрольная, я должна быть рядом».
Нина осталась одна. В пустой квартире, где всё напоминало о муже — его тапочки у двери, рубашка на спинке стула. Нина провела рукой по рубашке. Ткань была прохладной. Мёртвой.
Первый месяц она просто существовала — ходила на работу, возвращалась, ложилась спать. Ела через раз, худела, седела на глазах.
Через два месяца пришло письмо из страховой компании.
Петрович когда-то, ещё в девяностые, оформил страховку жизни — «на всякий случай». Два миллиона рублей. Нина даже забыла про эту страховку, а он, оказывается, аккуратно платил взносы все эти годы.
Нина сидела с письмом из страховой и плакала. Впервые за два месяца после похорон. Не от горя — от злости.
Эти деньги могли появиться пять лет назад. Десять. Когда она вкалывала на две ставки. Когда зубы лечить было не на что. Когда...
А теперь они здесь. И Петровича нет.
Тут неожиданно объявились покупатели на дом в деревне. Дом-то был в Подмосковье, участок большой, земля дорогая. Четыре миллиона предложили. Сразу, без торга.
Шесть миллионов рублей.
Для Нины это были космические деньги. Она всю жизнь считала каждую копейку, откладывала на чёрный день, донашивала одежду до дыр. И вот — шесть миллионов.
Оля узнала об этом через неделю.
Прилетела как на крыльях, с горящими глазами и бизнес-планом.
— Мам... мамочка, родная, — она села рядом, — я тут с Сашей... ну, мы думали... — щебетала она, усаживая Нину на диван. — Понимаешь, надо правильно вложить, чтобы они работали. Можем в недвижимость инвестировать, у Саши как раз партнёры проект обсуждают. Или в мой бизнес — я как раз второй офис открываю, нужны инвестиции. Ты же не разбираешься в этом, мама, тебя обманут за секунду. Давай я всё возьму на себя? Оформим доверенность, и ты спокойно живёшь дальше, а мы твоими деньгами управляем. По-семейному.
Нина смотрела на дочь и видела её насквозь. Видела, как та просчитывает в уме проценты, как уже мысленно распределяет эти деньги.
— Спасибо, доченька, — спокойно сказала Нина. — Но я уже вложила.
Пауза.
— Как — вложила?! — Оля побледнела. — Куда?! Мама, ты что наделала?!
— В себя. Купила квартиру в Сочи. Однушку, с видом на море. Записалась на курсы итальянского языка. Оплатила годовой абонемент в хороший спа-салон. И купила три путёвки — в Италию, Испанию и Грецию. По месяцу в каждую страну.
Оля открыла рот, закрыла, снова открыла. Выглядела она как рыба, выброшенная на берег.
— Ты... ты что, с ума сошла?! — наконец выдавила она. — Это же... это же МОЁ наследство! Папа эти деньги зарабатывал, чтобы...
— Чтобы что? — перебила её Нина, и в её голосе прозвучала сталь. — Чтобы ты купила третью машину? Чтобы Артёмка в элитную школу пошёл? Ты знаешь, сколько твой отец зарабатывал эти деньги? Тридцать лет за рулём, без выходных, без праздников. Эти деньги — наши с ним. И я решила потратить их на себя.
— Но ты же... ты же не справишься одна! — Оля перешла на другую тактику, в голосе появились слёзы. — Мама, тебя обманут! Ты не умеешь с деньгами обращаться, ты не понимаешь, как устроен мир!
— Зато ты понимаешь, да? Ты, которая десять лет стыдилась меня? Которая не звала на дни рождения собственного сына? Которая прятала меня от своих друзей, как грязный секрет?
— Это не так! — возмутилась Оля, но глаза отвела.
— Это именно так. Я сама себя убедила, что так и надо. Что я правда неотёсанная деревенская баба, которой не место в твоём красивом мире. Но папина смерть меня встряхнула. Мне пятьдесят шесть лет, Оля. Сколько мне ещё осталось? Десять лет? Двадцать, если повезёт? И я хочу прожить их для себя.
— А как же внук?! — Оля нашла последний аргумент. — Ты что, не хочешь помочь Артёмке с образованием? Мы планировали его в Англию отправить, на учёбу, это же бешеные деньги!
— Хочу. Когда Артёмка сам попросит, когда ему действительно будет нужна помощь — переведу ему деньги. Напрямую. На учёбу, на жильё, на что угодно. Но только когда он попросит. А не когда ты решишь, что пора бабушкины деньги осваивать.
Оля вскочила с дивана — стул с грохотом упал. Схватила сумку, промахнулась, схватила снова. Руки тряслись.
— Ты пожалеешь об этом! — бросила она на выходе. — Ты останешься одна, без семьи, без поддержки! И не приходи ко мне, когда всё потратишь и окажешься на улице!
— Не приду, — пообещала Нина. — Не волнуйся.
Дверь хлопнула.
Рим, Флоренция, Венеция.
Она ходила по музеям, ела пасту в уличных кафе, пила утренний капучино на террасе с видом на Колизей. Познакомилась с группой русских туристок — учительница из Воронежа, медсестра из Рязани, бухгалтер из Твери. Все — за пятьдесят, все — впервые в жизни позволили себе пожить для себя.
— Знаешь, Нина, — говорила учительница Валентина за ужином в маленьком римском ресторанчике, — я тридцать лет растила троих детей. Всё им, всё для них. А когда муж умер, они квартиру поделить начали. Ещё я не умерла, а они уже наследство делят. Вот я и подумала — а почему бы мне самой не пожить?
— А моя дочь вообще пять лет не звонила, — добавляла медсестра Галя. — Пока не узнала, что я квартиру продала. Тут же объявилась: «Мама, как же так, ты что, с ума сошла?» А я ей: «Сошла. Теперь буду с ума сходить в Париже, Барселоне и Праге».
Они смеялись, пили вино, строили планы.
Нина впервые за много лет чувствовала себя живой. Не чьей-то матерью, не чьей-то женой, не удобной тенью на семейных фотографиях. А просто — собой. Ниной. Которой пятьдесят шесть лет и которая только начинает жить.
Год спустя, сидя в Барселоне на набережной с бокалом сангрии, Нина получила сообщение от Оли: «Мам, может, приедешь на недельку? Нам с Сашей на конференцию надо, с Артёмкой посидишь?»
Нина допила сангрию, сфотографировала закат и набрала ответ: «К сожалению, не смогу. У меня Барселона. Потом Мадрид. Потом Севилья. Если очень нужна няня — есть прекрасные агентства. Целую».
Через пять минут пришёл ответ: «Ты издеваешься?»
«Нет. Я просто живу. Впервые за пятьдесят шесть лет».
Больше Оля не писала. Не звонила. Обиделась.
Нина не страдала. Она летела в Грецию, учила итальянский, записалась на танцы и вообще подумывала о том, чтобы волосы покрасить в рыжий — «А что, почему бы нет?»
На курсах итальянского познакомилась с Виктором. Он сразу начал за ней ухаживать — цветы, комплименты, приглашения. Нина испугалась. Не привыкла она к этому. Два раза отказала, на третий согласилась на кофе. Просто кофе. Виктор оказался настойчивым.
Инженер на пенсии. Тоже один, тоже решил в пятьдесят восемь лет начать жить заново. Они вместе ходили на занятия, вместе путешествовали, вместе смеялись над своими ошибками в языке. Ничего серьёзного, просто... компания.
— Нина, а вы не жалеете? — спросил он как-то за ужином в Афинах. — Что так поступили с дочерью?
Нина посмотрела на море. На туристов с детьми. На старую пару, державшуюся за руки.
— Спросите через десять лет.
Виктор засмеялся.
— Честный ответ.
— Единственно возможный.
Два года прошло.
Нина загорела, выучила итальянский на уровне «могу поспорить с официантом», сбросила пятнадцать килограммов и покрасила волосы в каштановый с рыжими прядями. Деньги, конечно, заканчивались, но она нашла работу — переводчик для русских туристов в Италии. Немного, но на жизнь хватало. И квартира в Сочи была, куда всегда можно было вернуться.
Оля объявилась неожиданно.
Позвонила в десять вечера по московскому времени, когда Нина сидела на террасе своей сочинской квартиры и пила чай.
— Мама, — голос был тихий, усталый. — Можно к тебе приехать? Одной? На пару дней?
— Что случилось?
— Да так... устала я. От всего. Саша ушёл к своей секретарше, младше на пятнадцать лет. Артёмку между нами делим. Работу потеряла — кризис, сокращения. Квартиру продать придётся, не тяну ипотеку одна. Вот и подумала... может, море поможет.
Нина могла бы сказать «Так тебе и надо». Могла бы напомнить все обиды, все годы унижений. Могла бы отказать — «Извини, у меня Италия».
Но она просто сказала:
— Приезжай. Море и правда помогает.
Оля прилетела через три дня. Осунувшаяся, с синяками под глазами, в мятой футболке и джинсах. Совсем не похожая на ту глянцевую успешную бизнес-леди с идеальным макияжем.
Они молчали первый вечер. Второй. На третий Оля попыталась заговорить — Нина ушла на балкон. На четвёртый молчали снова. На пятый...
— Мам, прости.
Нина не ответила сразу. Смотрела на море. Долго.
— За что конкретно? — наконец спросила она.
Оля растерялась.
— За... за всё. Я была... я была стервой. Эгоисткой. Я стыдилась тебя, потому что стыдилась сама себя. Своего происхождения. Мне казалось, что если я покажу, откуда я родом, меня не примут в их круг. А теперь понимаю — этот круг оказался мыльным пузырём. Лопнул — и всё. И никого рядом не осталось.
Нина слушала и не знала, что чувствует. Обиду? Жалость? Злорадство?
Нина видела, как лицо дочери меняется. И почувствовала — укол. Острый. Где-то в груди. Материнский инстинкт. Он никуда не делся. Он требовал: «Прости. Она твоя дочь».
А другой голос — новый, незнакомый — отвечал: «Подожди».
Нина не знала, какой голос её настоящий.
— Ты знаешь, Оля, — медленно произнесла она. — Мне было больно. Очень. Когда ты прятала меня, как постыдную тайну. Когда не звала на праздники внука. Когда просила помочь с деньгами — только когда тебе было нужно. Но я твоя мать. И, видимо, это не лечится. Так что — живи сколько нужно. Приходи в себя. Только одно условие — больше никакой лжи. Честно. По-человечески.
Оля кивнула. Заплакала. Впервые искренне, без показухи.
Нина не почувствовала победы. Не почувствовала удовлетворения от того, что дочь «получила по заслугам». Она просто чувствовала усталость. От обид, от лжи, от этой бесконечной игры в «правильную семью».
Они прожили вместе неделю. Гуляли по набережной, пили кофе в маленьких кафе, молчали и разговаривали. Оля училась смотреть на мать не как на «деревенщину», а как на человека. Нина училась прощать.
Когда Оля уезжала, она сказала:
— Спасибо, мам. За то, что не отказала. Я... я не заслужила.
— Никто ничего не заслуживает. Мы просто живём и делаем выбор. Ты выбрала одно, я — другое. Главное — не застрять в этом выборе навсегда.
Нина не вернула дочери деньги. Не стала нянчить внука каждый день. Не превратилась снова в удобную бабушку, которая существует для обслуживания чужих потребностей. Она продолжала жить — ездила, работала, встречалась с Виктором, смеялась.
Но когда Артёмке исполнилось десять, и он сам — САМ! — позвонил бабушке и пригласил в гости, она прилетела. Села за стол с его друзьями, рассказывала им про Италию и Грецию, показывала фотографии. Мальчишки слушали, раскрыв рты.
— Бабуль, ты крутая! — восхищённо сказал Артёмка. — Расскажешь ещё про Рим?
Оля сидела рядом и молчала. Потом тихо сказала:
— Я была дурой, мам. Настоящей дурой.
— Была. Но это в прошлом. Главное — не возвращайся туда больше.
Деньги закончились через четыре года. Все шесть миллионов — на путешествия, обучение, квартиру, жизнь. Нина не пожалела ни о копейке. Она получила то, что хотела — свою жизнь. Пусть и короткую, но свою.
Потом она просто продолжила работать переводчиком, жить в Сочи, встречаться с Виктором и видеться с внуком — когда он САМ этого хотел, а не когда был нужен кому-то бесплатный присмотр.
Счастье — странная штука. Оно не приходит красиво, с музыкой и фейерверками.
Оно просто есть. Как воздух.
Нина дышала.