— Мы будем родителями, Костя.
Она произнесла это так буднично, словно сообщала о покупке новых штор. Стояла у окна, одной рукой придерживая занавеску, другой — невольно касаясь живота. Вечернее солнце пробивалось сквозь пыльное стекло, и в этом косом свете Вера казалась почти прозрачной.
Константин замер с недопитым кофе. Чашка зависла на полпути к губам, и он чувствовал, как внутри что-то оборвалось — не от радости, нет. От страха. Глухого, липкого страха, который начал расползаться по груди.
— Что? — только и выдавил он.
— Ребёнок, — повторила Вера, и в её голосе прозвучало что-то новое, незнакомое. Вызов, что ли. — Двенадцать недель уже.
Двенадцать недель. Костя судорожно начал считать в уме. Двенадцать недель назад... Что было двенадцать недель назад? Он вспомнил — командировка в Казань, целых десять дней. Он звонил ей каждый вечер, она говорила, что скучает, что ждёт. А когда вернулся, Вера была какой-то другой. Отстранённой. Говорила, что устала на работе, что у них в отделе аврал.
— Ты уверена? — спросил он, и сам услышал, как неуместно прозвучал его вопрос.
Она обернулась, и впервые за этот вечер он увидел её глаза. В них плескалось что-то тёмное, похожее на отчаяние.
— Я у врача была. Три раза, если хочешь знать.
Костя поставил чашку на стол. Пальцы дрожали, и кофе расплескался на скатерть — ту самую, синюю в цветочек, которую они вместе выбирали на рынке год назад. Сейчас это казалось таким далёким, словно было в другой жизни.
— Веронька, — начал он, но осёкся, потому что она отвернулась к окну. — Послушай, нам надо поговорить серьёзно.
— О чём? — В её голосе появилась звенящая нотка. — О том, что ты рад? Или о том, как мы будем обустраивать детскую?
Он встал, подошёл к ней. Хотел обнять, но Вера отстранилась — еле заметно, но он почувствовал.
— Мы правда будем родителями, — сказала она тише, и теперь в голосе слышались слёзы. — Я просто... я не знала, как тебе сказать. Боялась.
Боялась. Это слово засело занозой в сознании. Чего она боялась? Что он не обрадуется? Или чего-то ещё?
Костя прошёл на кухню, налил себе воды из-под крана. Пил долго, жадно, пытаясь успокоиться, привести мысли в порядок. За спиной он слышал, как Вера ходит по комнате — шаги неровные, нервные.
— Нам надо сходить куда-нибудь, — вдруг сказала она. — Погулять. Я задыхаюсь в этих стенах.
Через полчаса они шли по набережной. Октябрьский вечер был на удивление тёплым, почти летним. Люди катались на велосипедах, дети носились с мороженым, хотя уже почти семь вечера. Вера шла молча, и Костя украдкой разглядывал её профиль. Когда она успела так измениться? Волосы стали длиннее, скулы острее. Или это он просто не замечал?
— Вера, — решился он наконец. — А когда именно... ну, ты понимаешь. Когда это случилось?
Она остановилась так резко, что он едва не налетел на неё.
— Зачем тебе это знать? — В её глазах полыхнуло что-то опасное.
— Просто... я хочу понять.
— Понять что? — Она развернулась к нему всем телом, и прохожие начали оглядываться. — Ты меня не спрашивал три месяца, где я, с кем, что делаю. Ты был в своей чёртовой Казани, потом в Екатеринбурге, потом снова чёрт знает где!
— Я работал, — Костя чувствовал, как в груди закипает обида. — Мы же договаривались, что эти командировки временные. Год максимум, потом премия, и мы сможем...
— Год! — Вера засмеялась, и этот смех был страшнее крика. — Ты обещал год полтора года назад, Константин. Полтора! А я что, должна сидеть дома и ждать твоих звонков в одиннадцать вечера?
Он молчал, потому что возразить было нечего. Она была права. Он и правда пропадал на работе — то проект в Поволжье, то проверка филиалов, то совещания в Москве. Вера оставалась одна в их двухкомнатной квартире на окраине.
— Пойдём в «Якорь», — сказал он устало. — Посидим нормально, поговорим.
«Якорь» был небольшим кафе возле старой пристани — их любимое место. Здесь они праздновали годовщину, здесь Костя делал предложение четыре года назад. Официантка Светка сразу узнала их, улыбнулась приветливо.
— Давненько не видела! Как обычно?
— Да, — кивнул Костя. — И воды минеральной.
Они сели у окна. Внизу плескалась река, отражая огни фонарей. Вера смотрела в меню, хотя наизусть знала каждое блюдо.
— Я видел Игната позавчера, — начал Костя, сам не понимая, зачем заводит эту тему. — Он спрашивал про тебя.
Вера замерла. Просто замерла с меню в руках, и Костя увидел, как напряглись её плечи.
— И что ты ответил?
— Сказал, что всё нормально. Что у нас всё хорошо.
— У нас? — переспросила она, и в голосе прорезалась горечь. — А у нас хорошо, Костя? Правда?
Он хотел ответить, но в этот момент заметил — её рука снова легла на живот. Непроизвольно, защищающе. И тут его пронзила догадка, страшная и почти невозможная. Игнат. Его лучший друг с университета, свидетель на их свадьбе. Тот самый Игнат, который приезжал "поддержать Верку", когда Костя уезжал в очередную командировку. Тот самый, кто всегда смотрел на неё слишком внимательно.
— Вера, — голос сел, застрял в горле. — Скажи честно. Это мой ребёнок?
Она побледнела. Просто стала белой, как стены в их спальне. Губы дрогнули, но слов не было.
— Скажи! — Костя не узнавал свой голос — хриплый, ломающийся.
— Я... — начала она, и тут в кафе вошёл Игнат.
Он шёл прямо к их столику, и на лице его была улыбка — та самая, дежурная, которой он встречал друзей. Но когда увидел Веру, выражение изменилось. Стало настороженным, почти испуганным.
— Привет, — сказал Игнат. — Какая встреча. Я тут с клиентом должен был встретиться, но он отменил. Можно к вам?
Костя смотрел на Веру, Вера — на Игната. И в этом взгляде, в этой немой сцене длиной в три секунды, он прочёл всё. Абсолютно всё.
— Садись, — прохрипел он. — У нас как раз новость. Вера беременна.
Игнат застыл с рукой на спинке стула. Лицо его исказилось — радость? Ужас? Что-то среднее между этим.
— Вот это да, — выдавил он. — Поздравляю. Вас обоих.
И в этом "обоих" было столько фальши, что Костя почувствовал, как внутри всё обваливается. Рушится. Летит в пропасть.
— Спасибо, — сказала Вера голосом, полным слёз. — Спасибо, Игнат.
Она встала, схватила сумку и выбежала из кафе. Оба мужчины проводили её взглядом, потом повернулись друг к другу.
— Костя, — начал Игнат. — Брат, дай я объясню...
— Не смей, — Константин медленно поднялся. — Не смей называть меня братом.
Он вышел следом за женой. Вера стояла на набережной, держась за перила. Плечи её вздрагивали — то ли от плача, то ли от вечернего холода, что вдруг налетел с реки.
Костя подошёл, встал рядом. Молчали долго. Внизу шумела вода, где-то вдали кричали чайки.
— Сколько раз? — спросил он тихо.
— Костя...
— Сколько раз, Вера?
Она всхлипнула, обхватила себя руками.
— Это случилось один раз. Клянусь тебе. Один единственный. Тебя не было две недели, я была одна, он пришёл с вином... Я не знаю, как это вышло. Честное слово, я не знаю.
— Но ты точно знаешь, чей это ребёнок, — это не был вопрос.
Тишина. Только шум воды и далёкая музыка из ресторана напротив.
— Я не знаю, — прошептала наконец Вера. — Честно, Костя. Я правда не знаю.
Он развернулся и пошёл прочь. Просто пошёл — куда глаза глядят, не оборачиваясь. Ноги сами несли его по знакомым улицам, мимо закрытых магазинов, мимо редких прохожих. В кармане завибрировал телефон — наверняка Вера. Он не стал доставать.
Очнулся Костя только возле дома своей матери. Пятиэтажка на улице Садовой, третий подъезд. Сколько лет он сюда не заглядывал? Месяца три, наверное. Всё некогда было, всё работа.
Поднялся на четвёртый этаж, позвонил. За дверью послышались шаги, потом голос:
— Кто там?
— Мам, это я.
Анна Петровна открыла сразу. Невысокая, полная, в застиранном халате. Увидела сына — и сразу всё поняла. Материнское сердце, что ли. Ничего не спросила, только отступила, пропуская в квартиру.
— Раздевайся. Чай будешь?
Костя прошёл на кухню, сел на старый табурет. Здесь ничего не изменилось с его детства: те же обои в мелкий цветочек, та же клеёнка на столе, тот же сервант с хрустальными бокалами, которыми никто никогда не пользовался.
Мать поставила перед ним кружку дымящегося чая, села напротив.
— Что случилось?
Он молчал, вертел кружку в руках. Как рассказать? Как объяснить?
— Вера беременна, — выдавил наконец.
Анна Петровна ахнула, всплеснула руками:
— Костенька! Так это ж радость какая! Я ж внука дождалась, внучку!
— Или не моего, — он поднял на неё глаза. — Может, и не моего, мам.
Она замерла с улыбкой на лице. Улыбка медленно гасла, словно задутая свеча.
— Ты о чём?
И он рассказал. Всё. Про командировки, про одиночество Веры, про Игната. Про сегодняшний вечер в кафе. Мать слушала молча, только морщины на лбу становились всё глубже.
— А ты её любишь? — спросила она, когда он замолчал.
Вопрос застал врасплох. Любит ли он Веру? Раньше Костя ответил бы не задумываясь. А сейчас?
— Не знаю больше, — честно признался он. — Вроде люблю. А вроде и не узнаю её. Она стала чужой.
— Чужой она стала или ты её чужим сделал? — жёстко спросила мать. — Ты работу выбрал вместо семьи, Константин. Не она от тебя ушла — ты от неё.
Он хотел возразить, но тут в прихожей хлопнула дверь. В кухню заглянула девушка лет двадцати пяти — высокая, рыжая, в джинсах и свитере.
— Тётя Аня, я булочек... — осеклась, увидев Костю. — О, извините. Не знала, что гости.
— Это мой сын, Константин, — представила Анна Петровна. — А это Ксюша, живёт этажом выше. Помогает мне по хозяйству иногда.
— Рада познакомиться, — Ксения улыбнулась. — Слышала много о вас. Анна Петровна всё хвалится внуками будущими.
Неловкая пауза. Костя кивнул в ответ, Ксюша поняла, что попала в неподходящий момент.
— Я пойду, тётя Аня. Булочки на столе оставлю.
Когда она ушла, мать вздохнула:
— Хорошая девочка. Одна живёт, родители в деревне. Помогает мне, продуктов принесёт, уберётся. А я ей иногда обеды готовлю.
Костя допил чай, встал.
— Мне идти надо, мам.
— Куда идти? Домой иди. К жене. Поговорите нормально, без криков. Выясните всё.
Он кивнул, обнял мать и вышел. На лестничной площадке столкнулся с Ксюшей — она стояла у окна, курила.
— Извините за вторжение, — сказала она. — Не вовремя пришла.
— Да ладно, — отмахнулся он.
— Вы знаете, — Ксюша затянулась, выпустила дым в открытую форточку, — я слышала краем уха ваш разговор. Не специально, просто стены тонкие. И хочу сказать — не рубите с плеча.
Костя удивлённо посмотрел на неё. Она усмехнулась:
— У меня похожая история была. Парень мой, Олег, думал, что я ему изменила. С его братом, представляете? Устроил скандал, чуть руки не распустил. А потом выяснилось — его брат просто помогал мне с ремонтом, когда Олег на вахте был. Ничего между нами не было. Но Олег не стал разбираться, сразу решил худшее. Теперь мы даже не общаемся.
— Но у меня другое...
— У всех другое, — перебила Ксюша. — Пока не докопаетесь до правды, не делайте выводов. Может, там всё не так страшно, как вам кажется.
Костя спустился вниз, вышел на улицу. Было уже совсем темно. Он достал телефон — восемь пропущенных от Веры, три от Игната. Набрал номер жены.
— Костя? — голос был заплаканный. — Где ты? Я с ума схожу!
— Иду домой, — коротко ответил он. — Жди.
Квартира встретила тишиной. Вера сидела на диване, укутанная в плед. Глаза красные, лицо опухшее. На столе стоял нетронутый ужин.
— Мы должны всё обсудить, — начал Костя, снимая куртку. — Спокойно. Без истерик.
Она кивнула, промокнула глаза платком.
— Я понимаю, что ты меня ненавидишь...
— Я не знаю, что я чувствую, — сел он напротив. — Вера, расскажи всё. С самого начала. Как это произошло.
Она глубоко вдохнула:
— Это было в конце июля. Ты уехал в Казань на десять дней. Я осталась одна. Работала допоздна, приходила домой, а там пусто. Телевизор включала для фона. Игнат позвонил на пятый день, спросил, как дела. Я сказала, что тоскливо. Он предложил заехать, пиццу привезти.
Костя слушал, сжав челюсти.
— Мы сидели, смотрели фильм. Он открыл вино, я выпила бокал. Потом второй. Голова закружилась, я давно не пила. Мы разговорились. Он рассказывал про свои дела, я — про свои. Было... легко. Понимаешь? Впервые за месяцы мне было легко с кем-то.
— И что дальше? — голос Кости звучал как из-под земли.
— Фильм кончился. Он собрался уходить. Встал, я встала проводить. И вдруг... он обнял меня. Просто обнял. А я расплакалась. Не знаю почему. Накопилось всё. И тогда он поцеловал меня.
В комнате стало нечем дышать.
— Я не остановила его, — призналась Вера. — Должна была, но не смогла. Мне так не хватало тепла, близости. Это продолжалось час, может, два. А потом он ушёл. И мы больше об этом не говорили. Ни разу. Делали вид, что ничего не было.
— Но забеременела ты, — констатировал Костя.
— Да. И я не знаю от кого. Правда не знаю. Потому что ты вернулся через три дня после того вечера, и мы были вместе.
Костя встал, прошёлся по комнате. В голове стучало одно: «Игнат. Его лучший друг Игнат».
— Мне нужно время, — сказал он. — Чтобы подумать. Понять, что делать дальше.
— Я не прошу прощения, — вдруг произнесла Вера. — Потому что знаю — ты не простишь. Но я прошу дать мне шанс. Нам шанс. Этому ребёнку.
Он посмотрел на неё — на жену, которую знал пять лет. И понял, что она права. Он не знает, простит ли. Но уйти сейчас — значит потерять всё.
Утро началось с телефонного звонка. Костя проснулся на диване — так и не смог лечь рядом с Верой в их постель. Телефон разрывался на журнальном столике. Игнат.
— Не бери, — попросила Вера из спальни. Видимо, тоже не спала.
Но он взял.
— Мне надо увидеться с тобой, — без приветствия начал Игнат. — Сегодня. Один на один.
— Зачем? — Костя сел, провёл рукой по лицу. — Что ты можешь мне сказать?
— То, что ты должен услышать. Давай в полдень. У памятника на площади.
Костя пришёл раньше. Стоял, глядя на голубей, которые клевали крошки у фонтана. Ноябрь в этом году был странным — не холодно, не тепло. Словно природа сама не могла определиться.
Игнат появился ровно в двенадцать. Выглядел отвратительно — небритый, помятый, с синяками под глазами.
— Костя, — начал он. — Я всю ночь не спал. Думал, что сказать. Как объяснить.
— Объяснить что? Что ты спал с моей женой?
— Я люблю её, — выпалил Игнат. — Давно. Ещё с университета, наверное. Но ты был первым. Ты всегда был первым во всём. И я смирился, был вашим свидетелем, другом семьи. Думал, что переживу это. Но когда в тот вечер она заплакала у меня на плече...
Костя развернулся и ударил его. Резко, без замаха. Игнат пошатнулся, упал на лавку, схватился за разбитую губу.
— Ты закончил? — спросил он, вытирая кровь.
— Нет, не закончил, — Костя стоял над ним, кулаки сжаты. — Ты предал меня. Хуже, чем враг. Потому что враги хоть честно действуют.
— Я знаю, — Игнат поднялся. — Я отвратителен. Я ничтожество. Но ребёнок может быть моим. И я имею право знать.
— Какое у тебя право? — голос Кости сорвался на крик. — Ты украл один вечер, и теперь хочешь всю жизнь?
Прохожие начали оборачиваться. Игнат тяжело дышал:
— Я хочу только одного. Чтобы ты сделал тест. ДНК. Когда ребёнок родится. Узнайте правду.
— А если он мой?
— Тогда я исчезну. Навсегда. Перееду в другой город, сменю номер. Не увидишь меня больше никогда.
— А если твой?
Игнат замолчал. Потом тихо произнёс:
— Тогда пусть Вера решает. Я не хочу разрушать чужую семью, но и отказаться от своего ребёнка не смогу.
Костя развернулся и пошёл прочь. В висках стучало, во рту пересохло. Он шёл, не разбирая дороги, и оказался у офиса, где работала Вера. Высокое серое здание, стеклянный фасад. Поднялся на шестой этаж, прошёл к её кабинету.
За соседним столом сидела женщина лет сорока пяти, в очках, с седыми прядями в тёмных волосах.
— Вы к Верочке? — спросила она. — Вы, наверное, муж? Константин, да?
— Да, — кивнул он. — А Вера где?
— Вышла на обед. Должна вот-вот вернуться. Я Галина Сергеевна, её начальник. Присядьте, подождите.
Он сел на стул для посетителей. Галина Сергеевна отложила ручку:
— Знаете, я очень рада, что вы пришли. Хотела с вами поговорить.
— О чём?
— О Верочке. Последние месяцы она изменилась. Стала молчаливой, замкнутой. Я думала, проблемы на работе, хотела помочь. А потом узнала, что она беременна. Обрадовалась за неё, за вас. Но вижу, что-то не так.
Костя молчал. Галина Сергеевна продолжила:
— Я двух дочерей вырастила. И знаю, каково это — быть беременной и одинокой. Мой первый муж тоже пропадал на работе. Думал, что деньги главное. А я сидела дома, считала дни до его возвращения. В итоге мы развелись, когда старшей было три года.
— Вы хотите сказать, что я виноват?
— Я хочу сказать, — она посмотрела на него строго, по-матерински, — что семью надо строить вдвоём. Не бывает одного виноватого. Подумайте об этом.
Вера вернулась через десять минут. Увидела Костю — остановилась в дверях.
— Пойдём, — сказал он, поднимаясь. — Нам надо решить.
Они шли по набережной молча. Вера кутала шарф, хотя ветра почти не было.
— Игнат хочет тест ДНК, — наконец произнёс Костя. — Когда ребёнок родится.
Вера кивнула:
— Я согласна. Хочу знать правду. Даже если она ужасна.
— А если он окажется его? — Костя остановился. — Что тогда?
Она повернулась к нему, и в глазах блестели слёзы:
— Тогда я всё равно выберу тебя. Если ты останешься. Потому что люблю тебя, Костенька. Несмотря ни на что. И этот ребёнок... он будет расти с отцом, который его любит. А не просто дал жизнь.
— Но Игнат захочет видеть его.
— Пусть. Мы справимся. Как-нибудь справимся.
Костя смотрел на воду. Течение было быстрым, упрямым. Несло опавшие листья к морю.
— Не знаю, смогу ли я, — честно сказал он. — Смотреть на ребёнка и думать — мой или нет.
— Тогда уходи, — голос Веры дрогнул. — Прямо сейчас. Я не держу. Но если останешься — останься по-настоящему. Не наполовину.
Он взял её руку. Холодную, маленькую. Пальцы сжались в ответ.
— Я останусь, — сказал он. — Попробую. Но ты должна обещать — больше никакой лжи. Ни о чём.
— Обещаю.
Они пошли дальше. Впереди был долгий путь — семь месяцев беременности, роды, тест, правда. Неизвестность пугала. Но Костя вдруг понял: не важно, чья кровь течёт в жилах ребёнка. Важно, кто научит его ходить, кто будет читать сказки на ночь. Кто будет рядом.
— Как назовём? — спросила Вера. — Если мальчик.
— Не знаю, — Костя слабо улыбнулся. — Есть время подумать.
— Есть время, — согласилась она и прижалась к его плечу.
Солнце пробилось сквозь облака, и город вдруг стал ярче. Где-то впереди маячило будущее — неясное, пугающее, но их. Их будущее, которое они будут строить вместе, несмотря ни на что.
А Игнат остался стоять у памятника, глядя им вслед. Потом достал телефон, набрал номер:
— Алло? Агентство недвижимости? Я хотел узнать про квартиры в Москве. Да, переезжаю. Как можно скорее.