Предыдущая часть:
Домик, который достался ей от покойной матери, стоял в самом конце улочки — маленький, но ещё вполне крепкий, не развалившийся от времени. Катя с трудом провернула в ржавом замке ключ, и раздался знакомый щелчок, от которого по спине пробежал холодок. В этот миг дом будто выдохнул им в лицо волну холода, сырости, запаха мышей и чего-то давно забытого, присущего всем таким заброшенным постройкам, где пусто месяцами.
Она окинула взглядом знакомые, но такие чужие стены и только и смогла выдавить:
— Наша крепость, значит.
Первую ночь они провели, укутавшись в одно одеяло вдвоём, потому что старая буржуйка, которую не топили бог знает сколько, дымила как паровоз и едва грела. Электрообогреватель, который дала с собой Наталья, разгонял тепло только в крошечном уголке у печки, а весь дом оставался сырым и холодным. Соня то и дело тихонько хныкала, ежась под одеялом, и Катя рассказывала ей сказки одну за другой — про храбрых принцесс и добрых зверей, лишь бы отвлечь от этих грустных мыслей и помочь уснуть. А утро принесло новые заботы, как будто жизнь решила не давать передышки.
Оказалось, водопровод давно вышел из строя, и за водой приходилось топать почти километр до общего колодца на краю садоводства, где, по слухам, ещё зимовали какие-то люди.
— Мам, я какао хочу, — хныкала Соня, морща носик и топая ножкой по холодному полу.
— Солнышко, у нас ни молока, ни какао нет пока, — Катя достала из сумки пачку геркулесовой крупы, стараясь говорить весело. — Но смотри-ка, сейчас растопим печку, и я тебе сварю настоящую походную кашу, как у туристов в лесу — густую, ароматную, с кусочками сухофруктов, если повезёт.
Растопить печь превратилось в целую эпопею. Дрова, которые валялись в сарае, давно отсырели, и Катя, кашляя от едкого дыма, с глазами, полными слёз — уже не от горя, а от этого проклятого чада, — билась с ней всё утро, ругаясь про себя на чём свет стоит. Магазинчик в садовом товариществе давно закрыли, двери-окна заколочены наглухо, а ближайший был в трёх километрах, в деревне, и добираться пешком по раскисшей ноябрьской дороге — сплошное мучение.
Она окинула взглядом их скудные припасы: крупа, макароны, банка тушёнки, пара яблок — и пробормотала сама себе:
— Ничего, прорвёмся. Мы же Лебедевы, хоть и по мужу теперь, но нас так просто не сломаешь, мы крепче, чем кажется.
Пока Сонечка, закутанная в сто одежек, как капуста, рисовала в альбоме их «ледяной дворец» с башнями и флагами, Катя решила взяться за сарай — навести там порядок, поискать нормальных дров, чтобы не мучиться с сырыми. Там, под кучей старых досок и ржавой сеткой-рабицей, она наткнулась на потрёпанный фанерный чемодан, перетянутый бечёвкой. К её удивлению, он оказался довольно тяжёлым — не сдвинуть одной рукой. С трудом оттащив его в дом, Катя ковырялась в заржавевших замках, пока они не поддались, и открыла крышку. Внутри не было ни старых платьев, ни хлама, который обычно валяется в таких местах — а набит доверху потрёпанными тетрадями в клетку, исписанными мелким, убористым почерком мамы. Ещё там лежали рулоны пожелтевшей бумаги, похожие на чертежи, и пачка выцветших чёрно-белых фотографий.
На одной из них мама стояла молодая, лет двадцати пяти, с горящими, счастливыми глазами, в простом ситцевом платье, которое подчёркивало её стройную фигуру. Она была окружена незнакомыми людьми — мужчинами в очках, с сосредоточенными лицами, и женщинами с высокими причёсками, — у серого, утилитарного промышленного здания, которое выглядело как завод или лаборатория. Катя перевернула снимок: на обороте каллиграфическим почерком было выведено «Конструкторское бюро «Горизонт» с Машей и Сергеем».
— Маша — это, наверное, моя мама, — прошептала Катя, проводя пальцем по пожелтевшей бумаге. — А что за «Горизонт» такой? Она же всю жизнь в библиотеке проработала, с книгами да читателями...
Пока она стояла, сжимая в руках эту фотокарточку, в калитку громко и требовательно постучали — так, что эхо разнеслось по пустой улице. Сердце у неё ухнуло в пятки: неужели Дмитрий? Как он их так быстро выследил? С тревогой выглянув в окно, Катя увидела пожилого мужчину сурового вида, в потрёпанном камуфляже и с ружьём за плечом — явно охотник или егерь.
— Вы, наверное, новые хозяева? — Голос у гостя был хриплым, недоверчивым, как у человека, привыкшего к одиночеству. — Продавать будете дом?
Она, оставив Соню в доме и велев не шуметь, вышла на крыльцо, стараясь держаться спокойно.
— Здравствуйте. Нет, ничего продавать не собираюсь. Я дочь Марии Орловой, она здесь раньше жила. Меня зовут Екатерина.
Лицо пожилого мужчины, до этого каменное, вдруг смягчилось. Он снял шапку-ушанку, открыв седую голову, как лунь.
— Марии Павловны? — переспросил он, и в голосе мелькнула тень грусти. — Царствие ей небесное... Вот же беда. А вы — дочка, значит. Похожи, особенно глаза — точь-в-точь её. А я — Александр Петрович, егерь на пенсии. Вон, через три дома от вас живу. После смерти вашей мамы пару раз городские на машине подъезжали, прикидывались покупателями, но я их спугнул — сразу видно, не по делу суетятся.
— Очень приятно, — Катя невольно улыбнулась, чувствуя, как напряжение чуть отпускает. — А мы вот решили тут перезимовать, отдохнуть от городской суеты.
— Перезимовать? — Александр Петрович окинул её взглядом с ног до головы, потом глянул на тонкую струйку дыма из трубы. — С такой-то печкой? Что ж вы, дочка, дымом топите, что ли? Дровишка добавить надо, а то сопли от такого тепла набежит. Эх, вы городские, сразу видно...
И он, не дожидаясь приглашения, решительно прошёл мимо неё в дом, оглядываясь по сторонам.
— Так, ну-ка, малютка, поди сюда, — подмигнул он испуганной девочке, которая выглядывала из-за двери. — Сейчас дед Саша тебе тут настоящую «заправку Ташкент» устроит, будешь в тепле.
Вскоре дедуля ловко прочистил заслонку, переложил дрова по-новому, и через десять минут печь загудела ровным, сильным пламенем, разгоняя тепло по комнате. В доме сразу стало заметно уютнее, даже воздух будто посвежел.
— Хорошая была женщина, мать твоя, — сказал егерь, присаживаясь на табуретку и грея руки у огня. — Умница, не то что эти... — Он махнул рукой в сторону новых коттеджей, видневшихся вдали за лесом. — Приедут на выходные, нагадят, музыку до утра врубят, а потом свалят. А Маша — она тишину любила, звёзды над головой. Всё в тетрадках своих что-то писала, карандашиком чертила, часами сидела.
— Чертила? — Сердце у Кати забилось чаще, и она подвинулась ближе. — А что именно? Она рассказывала, что в молодости ветряк какой-то придумала, чтобы всем электричество давать...
— Фантазёрка, что и говорить, — Александр Петрович усмехнулся в усы, но в глазах мелькнуло уважение. — Ну да ладно, не в том дело. Я вам вот принёс кое-что, чтобы не голодали.
С этими словами он вытащил из-под лавки тяжёлую корзинку, которую притащил с собой.
— Картошка, морковка, лук, чеснок, капуста квашеная, ну и сальца чуток для вкуса. Не пропадёте, в общем. А дров я вам сейчас натаскаю — у меня сухих полно, запас на всю зиму. Держитесь, главное, не унывайте. Места тут дикие стали, конечно, но люди ещё живы, не все разбежались.
Когда он ушёл, Катя впервые за долгое время почувствовала не просто отчаяние, а что-то тёплое, как крупицу настоящей поддержки в этом забытом, холодном уголке мира. На следующий день, гуляя с дочкой по лесу — единственному развлечению, которое было под рукой, — она решила совместить приятное с полезным и принялась собирать хворост для будущих костров или печки. Соня весело перепрыгивала через поваленные стволы, упорно тянула маму за руку вперёд, болтая без умолку о воображаемых приключениях. Издалека послышался звук мотора — тяжёлый, рокочущий, который Катя узнала бы из тысячи.
По просёлочной дороге, разбрызгивая грязь из-под колёс, медленно полз чёрный внедорожник Дмитрия.
— Соня, тихо, — прошептала Катя, хватая дочь за руку. — Сюда, быстро, за то дерево.
Она затолкала девочку в густой ельник, и сердце у неё упало в бездну: Дмитрий их нашёл, выследил, наверное, и теперь приехал забрать дочь силой. Катя зажала Соне рот ладонью, боясь, что та закричит от испуга, но машина не остановилась — проехала мимо их покосившейся калитки, миновала дом Александра Петровича и медленно свернула к соседнему участку, к тому единственному ухоженному коттеджу за высоким забором. Ворота бесшумно открылись, и внедорожник въехал внутрь, скрывшись из виду.
Катя не верила своим глазам, высунувшись чуть из укрытия.
— Это что получается? — прошептала она, пытаясь унять дрожь в коленях. — Дмитрий ехал не к нам... И похоже, он уже был здесь раньше, не раз.
— Мам, это же папина машина, — тихо сказала Соня, прижимаясь ближе.
— Я знаю, солнышко, тихо сиди. Представь, что мы все играем в шпионов — прячемся, наблюдаем, и никто нас не найдёт.
Катя не могла просто уйти — что-то сильнее страха приковало её на месте, какая-то интуиция, шепчущая, что нужно узнать больше. Оставив дочь в безопасном укрытии и велев сидеть смирно, как мышка, она, цепляясь руками за стволы деревьев, чтобы не поскользнуться в грязи, прокралась ближе к забору. Общий колодец, к которому она утром ходила за водой, находился как раз между их участком и этим коттеджем, и голоса оттуда доносились отчётливо, без помех.
— Дмитрий, я так больше не могу, — раздался женский голос, капризный, полный раздражения и усталости. — Когда уже нормально жить начнём? Ты обещал, что после суда сразу на Мальдивы, а мы третий месяц в этой дыре торчим! Я уже пару раз думала, что это всё зря, и пора сваливать, пока не поздно.
— Юль, не ори, я и так делаю всё, что в моих силах, — послышался знакомый голос Дмитрия, усталый от этой критики, с ноткой раздражения. — А что ты вообще хочешь от меня? Ждать суда ещё целый месяц — это же кошмар, но что поделаешь.
— А что ты делаешь, кроме как ждёшь? — женщина почти сорвалась на визг. — Это же нам дали ещё один месяц этой поселковой тюрьмы, где ничего нет — ни магазинов, ни развлечений! Ты должен был её размазать в суде, сделать так, чтобы она даже пикнуть не смогла. Почему ты...
В этот момент из-за угла дома выскочил маленький мальчик лет трёх-четырёх, размахивая руками.
— Пап, пап, смотри, я жука нашёл! Большого, чёрного, с усиками!
От неожиданности Катя прижала руку ко рту, чтобы не выдать себя случайным звуком. Так вот оно что — у Дмитрия всё это время была ещё одна семья, ещё один ребёнок, которого он прятал от всех, включая её.
— Кирилл, иди в дом, сейчас же! — рявкнул Дмитрий, и в голосе его мелькнула злость. — Юлия, я же сказал: не торопи меня, всё идёт по плану, как надо.
— По какому ещё плану? — голос женщины задрожал от слёз и ярости, переходя в истерику. — Твоя психованная экс-жена получила отсрочку, а я сижу в этой дыре с ребёнком! Ты купил этот дом, твердил, что это стратегический объект, а не курорт для отдыха. Я устала, Дмитрий, слышишь? Устала от твоих отговорок и обещаний!
— Юль, ну хоть ты не лезь, куда не просят, — процедил Дмитрий сквозь зубы, и в его интонации зазвучала настоящая угроза, от которой у Кати мурашки пошли по спине. — Мне нужно, чтобы её официально признали недееспособной. Тогда я стану опекуном и над Соней, и над всей её собственностью — квартирой, дачей и, главное, теми старыми бумагами, которые её мать там спрятала. Понимаешь? Это ключ ко всему.
— Каким ещё имуществом? Этой развалюхой или её дурацкими куклами? — Юлия фыркнула, но в голосе сквозил страх. — Ты спятил совсем?
— Ай! Ты ничего не понимаешь, — Дмитрий понизил голос, но Катя всё равно разобрала каждое слово, затаив дыхание. — Её мать была не просто библиотекарем — она работала в закрытом конструкторском бюро, в «Горизонте». Ходили слухи, что она оставила здесь свои чертежи, разработки. Я год потратил, чтобы это разузнать. И когда я наконец докопался, эта дура вдруг решила разводиться. Так что не торопи — всё будет так, как я сказал. Никто не помешает этому проекту, за который за границей заплатят столько, сколько ты в жизни не увидишь.
Катя бежала обратно, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни и кочки, сердце колотилось как бешеное. Она не помнила толком, как схватила Соню за руку, как они вместе помчались к дому сквозь сумерки, спотыкаясь, и наконец захлопнули дверь, задвигая все засовы дрожащими пальцами, пока дыхание не выровнялось. Проект? Что за проект, и при чём здесь мама? Руки у неё дрожали так сильно, что ключ в замок чемодана не попадал с третьего раза — пальцы скользили, потные и холодные. Наконец она вывалила всё содержимое на пол: тетради посыпались стопкой, фотографии разлетелись веером, чертежи развернулись как карты сокровищ.
Она уставилась на один из листов и прошептала:
— Вот же он, тот самый... Или я ошибаюсь?
На толстом, пожелтевшем ватмане был изображён эскиз странного, изящного устройства — что-то вроде гигантского ветряного генератора с тремя изогнутыми лопастями, которые закручивались спиралью, и в углу аккуратным маминым почерком стояло: «Прототип В1. Вершина. Конструкторское бюро «Горизонт». Совершенно секретно».
Это что же получается? Её мама — скромная библиотекарша, которая пекла лучшие в мире пирожки с капустой, читала на ночь сказки и никогда не жаловалась на жизнь, — была причастна к разработкам чего-то такого секретного, грандиозного? Это просто не укладывалось в голове, как кусочки пазла, которые не сходятся по краям.
— Телефон, — Катя схватила мобильник, пальцы всё ещё дрожали. — Нужно срочно позвонить.
Связи здесь было кот наплакал, и она, как сумасшедшая, заметалась по участку, взбираясь на старую бочку у забора, чтобы поймать хоть одну полоску.
— Наташ, Наташ, ты меня слышишь? Алло? — наконец прорвалась она сквозь помехи.
— Да, Кать, что за шум? Ты где вообще? — голос подруги еле пробивался, но был полон тревоги.
— Он здесь, Дмитрий, слышишь? В одном из домов неподалёку, — затараторила Катя, захлёбываясь словами и слезами, которые снова навернулись. — У него тут ещё одна семья, любовница, ребёнок маленький. А ещё он говорил о проекте моей мамы, о каких-то чертежах... Я нашла мамины бумаги, старые тетрадки, схемы. Судя по всему, Дмитрий за ними охотится, как за кладом.
— Тихо, Кать, дыши ровнее, я ничего не понимаю, — Наталья старалась говорить спокойно, чтобы унять панику подруги. — Какой ребёнок? Какой проект? Ты в порядке вообще, не перегрелась ли?
— Я нашла эти бумаги, Наташ, и мне нужен кто-то, кто в этом разбирается, срочно. Ты говорила, у тебя знакомый инженер-энергетик, Игорь, что ли?
— Ну да, есть такой, — Наталья чуть смутилась, но быстро взяла себя в руки. — Игорь Васильевич, хороший парень, надёжный. Давай я ему сейчас позвоню и скажу, что ты напишешь. Сделай фото этих чертежей, чёткие, без размытостей, и всё, что с этим связано — пометки, записи, где слово «проект» мелькает. Пришли мне по почте или в личку. А пока сиди тихо, запрись и никому не открывай, поняла? Ни души.
Катя дрожащими руками щёлкала каждую страницу, каждый лист и пометку в маминых записях, стараясь не пропустить ничего важного, отправила и села ждать, уставившись в стену. Ожидание вымотало все нервы — она то вставала, то садилась, поглядывая на телефон каждые две минуты, и каждый час растягивался в целую вечность. Соня тем временем, утомлённая суетой дня, уснула тихо, прижав к себе старого плюшевого мишку, — её дыхание стало ровным, успокаивающим в этой тишине.
Наконец телефон зазвонил — незнакомый номер, и Катя схватила трубку, не раздумывая.
— Екатерина Сергеевна? — Голос в трубке был мужской, глубокий, с ноткой волнения. — Это Игорь, друг Наташи. Боже мой, откуда у вас это всё?
— Здравствуйте... Это бумаги моей покойной мамы, Марии Орловой. Она...
— Орловой? — В голосе Игоря мелькнуло неподдельное изумление. — Мария Орлова... Да её же в наших кругах легендой считали! Она... Погодите, неужели она была библиотекарем?
— Да, всю жизнь, — Катя кивнула, хотя собеседник этого не видел.
— Ничего себе... Библиотекарь, — присвистнул он, и в тоне сквозило восхищение. — Слушай, это не просто бумажки какие-то. Это реальная установка, которая на слабом ветру работает и ничего не теряет. За такое сейчас дерутся. Если всё оформить правильно — ты на всю жизнь обеспечена, серьёзно.
— Серьёзно? — прошептала Катя, и голос дрогнул от шока. — А я думала, мама просто рисует ради удовольствия, черкает что-то в тетрадках...
— Серьёзнее некуда, — нетерпеливо объяснил Игорь, словно боялся, что она не поверит. — Если оригинальные чертежи и расчёты у вас в руках, то это не просто деньги — это революция в энергетике. За таким патентом сейчас полмира гоняется, поверьте.
Телефон выскользнул из её обмякших пальцев и упал на пол с глухим стуком. Катя сидела на холодных досках старой дачи, и вдруг всё встало на свои места — как пазл, который наконец сложился. Дмитрий и его внезапный интерес к её «психическому здоровью», якобы пошатнувшемуся из-за кукол, его настойчивость признать её недееспособной, чтобы стать единоличным опекуном дочери... Но на деле ему нужна была не Соня, не квартира — только наследие мамы, которую при жизни все считали чудачкой-библиотекаршей, а после смерти вдруг начали разыскивать её разработки, как потерянный клад.
Продолжение :