Лена стояла у окна своей однокомнатной квартиры в новостройке и смотрела на ровные ряды балконов соседнего дома. Дочка Маша возилась с игрушками на ковре, напевая что-то своё. Телефон пискнул, пришло сообщение от подруги Кати:
— Лен, ты видела, какие квартиры в старом фонде продают? Лепнина, высокие потолки, паркет. Мечта просто. Хочу такую.
Лена усмехнулась и начала набирать ответ. Потом стерла и позвонила.
— Катюш, не надо тебе в старый фонд. Поверь мне.
— Да ладно, романтика же! Представляешь, жить в доме, которому сто лет, история вокруг.
— Какая романтика, о чём ты? Я выросла в такой романтике, хочешь, расскажу?
— Давай, только не пугай сильно.
Лена прикрыла глаза, и всё нахлынуло разом. Тот двор, те лестницы, та дверь.
— Мне было года четыре, наверное. Мы жили в коммуналке на Петроградской стороне, на Лахтинской улице. Дом старый, конца девятнадцатого века. Знаешь, что такое коммуналка-расчёска?
— Ну, в кино видела.
— Вот забудь кино. Там всё красиво, а в жизни это длинный тёмный коридор, как тоннель, и комнаты по бокам. Лампочки тусклые, обои ободранные. Входная дверь вся в масляной краске бордовой, толстенная, с щербинами. Я до сих пор вздрагиваю, когда вижу такие двери. Меня прямо трясёт.
— А что за дом был?
— Обычный доходный дом. Рядом кожвендиспансер, автомойка, Чкаловский проспект неподалёку. Там в девяностые тот ещё район был, понимаешь? Наркоманы, бомжи, пьянь всякая. Парадная наша выходила во двор, и ты представить не можешь, что там творилось. Я помню, как мама за руку меня вела, а под ногами шприцы валяются. Использованные. Просто на ступеньках, на площадке. Мама говорила: «Смотри под ноги, ни в коем случае не трогай ничего».
Катя молчала, и Лена продолжила:
— Возле подъезда стоял огромный мусорный контейнер, мы его пухто называли. Там постоянно сидели бомжи, грелись у костров зимой, пили. Иногда дрались. Мама старалась, чтобы я не видела, но я всё равно видела. Слышала. Мы на втором этаже жили, и когда соседи по лестничной клетке напивались, начиналось. Орали, дрались, матом крыли друг друга. Я забивалась к маме под бок и слушала, как за стеной грохочет и падает что-то тяжёлое.
— Господи, Лен.
— Это ещё цветочки. В квартиру зайдёшь, сразу справа ванная комната. Катюш, ты не представляешь, какая она была. Вся коричневая, грязно-коричневая, как в фильмах ужасов. Эмаль на ванне стёрлась, всё в ржавчине. Холодно там жутко было, стены ледяные. А на полу дощечки лежали. Знаешь зачем?
— Зачем?
— Потому что пол проваливался. Просто доски сгнили, и под ними дыра. Я в ту ванну заходила и каждый раз боялась, что провалюсь. Мама мыла меня быстро-быстро, чтобы я не замёрзла. Вода еле тёплая, если повезёт. А чаще вообще холодная. Я ненавидела мыться. Плакала каждый раз.
— А почему пол-то провалился?
— Так под нами арка была. В доме, понимаешь, первый этаж с аркой, туда машины заезжали во двор. Грузовики, мусоровозы. Они постоянно цеплялись за верх, потому что арка низкая. Годами так долбились. Штукатурка вся осыпалась, дранка вылезла. На кухне та же беда была. Одна соседка, тётя Зина, старая женщина, всё повторяла: «Рухнем мы тут все, рухнем». Боялась она сильно. И мама боялась.
— И что, никто не чинил?
— Да кому это было надо в девяностых? Все выживали как могли. На кухне у нас стояло несколько плит, по одной на семью. И общий холодильник прямо там же. Сейчас, наверное, уже так не делают, каждый к себе в комнату холодильник ставит, но тогда было так.
Лена встала, подошла к окну. Маша подняла голову:
— Мама, ты чего?
— Ничего, зайка, играй.
Она отошла в коридор и продолжила тише:
— Жильцов было несколько семей. Старая бабка, лет под сто, она в самой дальней комнате сидела. Выходила редко, всё больше в халате грязном, сама с собой разговаривала. Потом семья: мать с сыном. Сыну лет двадцать было, наркоман. Колол что-то тяжёлое, у него туберкулёз был, открытая форма. Он кашлял так, что стены дрожали. Мама говорила: «Не подходи к нему близко, не трогай его вещи». Он постоянно друзей своих приводил, таких же. Один раз у нас в ванной чувак передознулся. Мама увидела его утром, он там лежал, синий весь. Скорую вызвали, откачали. А он через неделю опять пришёл, как ни в чём не бывало.
— Ужас какой.
— Этот наркоман с матерью своей вечно дрался. Она на Сытнинском рынке фруктами торговала, вкалывала с утра до ночи. Приходила вечером, а он у неё деньги требовал. Орал, мог ударить. Она плакала, но всё равно давала. Что ей оставалось? Иногда она пропадала на несколько недель. Просто уходила куда-то, наверное, к родственникам прятались. Квартира его стояла запертая, тишина. А потом он возвращался, и всё по новой.
— А вы-то как?
— Мы с родителями в самой маленькой комнате жили, но там хоть два окна было. Я спала на втором ярусе такой пластиковой кроватки, знаешь, которая ещё шкаф снизу. Родители на раскладном диване. Вещей было мало, потому что некуда складывать. Всё компактно, всё на своих местах. У меня даже привычка осталась на всю жизнь: я ничего не оставляю на общих местах. Всё сразу к себе убираю, всё храню аккуратно. Муж говорит: «Лен, расслабься, мы же не в коммуналке». А я не могу. Рефлекс.
— А еду воровали?
— Конечно. Из холодильника постоянно что-то пропадало. Мама покупала творожок мне, к вечеру нет. Молоко, масло, хлеб. Всё утаскивали. Поэтому мама старалась покупать ровно на раз, чтобы сразу съесть. Или прятала в комнате. У нас коробка стояла с крупами, макаронами, консервами. Под кроватью. Как заначка.
Катя тяжело вздохнула в трубке:
— И сколько вы так прожили?
— Лет до семи. До школы почти. Помню, меня в садик не брали долго. Знаешь почему?
— Почему?
— Потому что из-за этого наркомана с туберкулёзом мы все на учёте в туберкулёзном диспансере стояли. Все, кто в квартире жил. Мама документы собирала для садика, а ей говорят: «Ребёнок в группе риска, не можем взять». Она рыдала. Папа тогда сказал: «Всё, хватит, надо съезжать». И стал искать варианты. Это было непросто, денег особо не было, но папа старался.
— А про лепнину ты говорила по телефону. Какая там лепнина?
— А, ну да. На потолке в нашей комнате лепнина была. Красивая, с узорами. Единственное, что напоминало, что дом когда-то был приличным. И вот однажды ночью мы спим, и вдруг бах! Я проснулась от грохота. Мама вскочила, включила свет. Смотрим: в окне дыра, стекло разбито, а в лепнине на потолке дырка. Пуля. Шальная пуля попала к нам в окно. Мы потом скотчем заклеили стекло и так жили. Года два, наверное. Потому что денег на новое стекло не было.
— Лена, это же опасно было! Могли попасть в кого-то!
— Ну, к счастью, не попали. Но мама говорила: «Если стрельба на улице, сразу ложись на пол, от окна уходи». Я запомнила. Знаешь, там район такой был, что стрельба особо никого не удивляла. Девяностые, бандиты, разборки. Обычное дело.
Лена замолчала. В трубке тоже было тихо. Потом Катя осторожно спросила:
— А уехали вы как?
— Родители копили. Папа подрабатывал где только мог. Мама тоже. Потом бабушка моя умерла, и нам от неё немного денег досталось. Вот на эти деньги и сняли квартиру. Однушку на окраине, в Купчино. Панельный дом, серый, страшный, но своя квартира! Мы туда переехали, и я помню, как мама плакала от счастья. Она стояла посреди пустой комнаты, обнимала меня и плакала. Говорила: «Ты будешь спать спокойно, доченька. Ты будешь спать спокойно». И правда, я первую неделю не могла уснуть, потому что было слишком тихо. Не было шагов в коридоре, криков, грохота. Я лежала и слушала тишину.
— А в школу пошла уже там?
— Да. В обычную школу, рядом с домом. Нормальную. Я первого сентября в новой форме стояла и боялась поверить, что это правда. Что я теперь как все остальные дети. Не из коммуналки. Просто девочка из обычной семьи.
— И больше не вернулись?
— Нет, конечно. Родители потом смогли купить эту однушку, оформили ипотеку. Выплачивали долго, но это были наши квадратные метры. Свои. Я выросла, выучилась, вышла замуж. Муж тоже из простой семьи, мы вместе копили на свою квартиру. Вот она, за окном видишь панельки? Наша там. Новостройка. Никакой лепнины, никаких высоких потолков. Зато своя. И никаких соседей за стенкой. Маша растёт в тепле, в безопасности. Она не знает, что такое шприцы в подъезде и пули в окнах.
Катя молчала. Лена представила, как подруга сидит в своей съёмной квартире и переваривает услышанное.
— Лен, прости. Я не думала, что у тебя такое было. Просто эти квартиры в старых домах на фотографиях так красиво выглядят.
— Катюш, на фотографиях всё красиво. Это как с едой в ресторане: на картинке аппетитно, а на деле фигня. Старый фонд это не только лепнина и паркет. Это ещё холод, сырость, проваленные полы, соседи, от которых не спрятаться. Коммунальные платежи конские. И главное, ты не одна в квартире. Там всегда кто-то есть. Всегда чужие звуки, чужие запахи, чужая жизнь.
— Теперь понимаю. Извини, что так разговорилась про романтику.
— Да ладно тебе. Просто не надо идеализировать то, чего не знаешь. Лучше возьми нормальную квартиру в новом доме. Да, не будет лепнины. Зато будет тепло, тихо и безопасно. Поверь, это дороже любой лепнины.
Они попрощались. Лена положила телефон и вернулась в комнату. Маша сидела на полу и складывала пирамидку.
— Мама, смотри, какая высокая получилась!
— Молодец, зайка моя.
Лена присела рядом с дочкой, обняла её. За окном начинало темнеть, зажигались огни в окнах соседних домов. Обычный вечер в обычной квартире обычного панельного дома. Ничего особенного.
Но для Лены это было всё.