Наша совместная жизнь с мамой в большом, некогда шумном доме напоминала существование в коммунальной квартире. Мы стали двумя островками горя, редко пересекавшимися в общем пространстве. Встречались утром за завтраком, если я не уходила на ночное дежурство, или поздним вечером за ужином, если она не задерживалась на вечерней службе. Разговоры наши были короткими, деловыми: «Что поесть? Как на работе? », «Завтра на кладбище?», «Как тебе эти модели обуви?».
Мы обе работали с каким-то остервенением, сжигая в профессиональной деятельности горький осадок утраты. Деньги были не целью — они были просто следствием. Главное было ни останавливаться, ни давать мысли унестись в прошлое, к тому, чего уже не вернешь. Частые поездки на кладбище стали нашим общим ритуалом, мучительным, но необходимым. Стоя у холмика, заваленного венками, я иногда ловила себя на мысли, что жду, вот-вот папа обнимет меня, скажет свое коронное: «Ну что, доча, как дела?» Но в ответ была лишь тишина, прерываемая шелестом сосен.
Меня все сильнее тревожило состояние мамы — не только моральное, но и физическое. Она поправлялась на глазах даже при ее фанатичном соблюдении постов, все это доводило и без того истощенный организм до предела. В марте я, не слушая возражений, буквально за руку отвела ее на полное обследование.
— А вдруг… — ее глаза округлились от страха, и я поняла, о чем она думает. Папа ведь тоже вначале ничего не чувствовал.
Результаты, к счастью, оказались в пределах возрастной нормы. Правда, гемоглобин был низковат, а вот вес… вес парадоксальным образом увеличился. Наш эндокринолог, мудрая женщина, объяснила: это следствие сбитого метаболизма, стресса и нерегулярного, скудного питания. Она провела с мамой почти час, выступая не только как врач, но и как психолог. Говорила о том, что пост — это не самоистязание, а работа духа, для которой нужны и телесные силы.
Выслушав все рекомендации и досконально изучив церковный календарь, я составила для мамы подробный список продуктов и примерное меню. Наши доходы позволяли питаться разнообразно и качественно. Я закупила все необходимое: домашние яйца, мясо птицы, фермерскую молочку — все это нам привозили два раза в неделю из соседней деревни. Холодильник, прежде полупустой, теперь был полон. Я строго следила, чтобы мама ела. Сначала она ворчала, но через месяц сама призналась, чувствуя прилив сил и бодрости: «Как же я раньше-то думала, что на одном хлебе с водой силы беречь?» Готовка, к которой я подключилась, стала еще одной точкой соприкосновения в нашей жизни, новым, пусть и маленьким, общим делом.
Пасха в том году выдалась ранней, 8 апреля. К счастью, кладбище, утопающее в сосновом бору, было сухим — снег там уже сошел, его мало было, а песчаная почва быстро впитывала влагу. Мы навели порядок на могиле, как смогли. Капитальный памятник решено было ставить позже, когда земля окончательно осядет.
Мама всю ночь провела в храме на праздничной службе, а я — на дежурстве в отделении. Утром, уставшие, но с каким-то светлым чувством в душе, мы встретились дома, разговелись освященными куличами и яйцами. Поехали на кладбище. Мама сначала отнекивалась, говоря, что теперь принято на Радоницу, но потом согласилась.
- Пусть папа с нами порадуется, — тихо сказала она.
Кладбище в Пасху представляло собой удивительное зрелище — яркий, разноцветный ковер из искусственных и живых цветов, пестреющий на фоне серых камней и весенней рыжей травы. Людей было много. Мы постояли у папы, молча, мысленно поговорили с ним. Слезы текли сами по себе — тихие, горькие, но уже не такие разрушительные. Рана все еще болела, но острая, режущая боль понемногу сменялась тупой, ноющей тоской. Мы раздали знакомым и просто окружающим конфеты, печенье, яйца и поехали домой.
По дороге я попросила маму задержаться у машины и ненадолго зашла на другой участок, к могилам родителей Дэна. Дорогой мраморный памятник, ажурная кованая ограда, большие вазы со свежими, явно недавно поставленными цветами. Кто-то ухаживал за могилой.
- Молодец, Дэн, — подумала я с теплой грустью. Как бы ни сложилась его судьба, он помнил и чтил тех, кто дал ему жизнь. Его слова, сказанные когда-то, снова отозвались в памяти: «Они не бросили, не сдали в интернат… Спасибо, что дали жизнь».
Весна проходила мимо меня, как красивая, но чужая картинка за окном. Я лишь механически сменила теплую одежду на легкую, не замечая, как распускаются листья и зацветают первые цветы.
За неделю до майских праздников у меня снова выпало дежурство с пятницы на субботу. Приняв поздно вечером очередного больного в хирургии, я брела по пустынному, погруженному в ночной полумрак коридору в свое отделение. В больнице стояла тишина, нарушаемая лишь мерным гулом оборудования и тихими шагами дежурной медсестры. Подойдя к лестнице, я услышала приглушенный шепот.
— Оль, ты только не переживай так! Я тебе каждый день задания буду приносить. И вообще… Оль! Я ж… я все тройки, как и обещал, уже исправил. Правда! Оль! Я ж в летное… А там знаешь, какой конкурс!
—Илюш, ты только больше… веди себя правильно. Вот зачем полез драться? Тебе ж такую характеристику напишут! Какое тебе училище!
—А чего он… чего он тебя… Оль! Больше не буду! Клянусь! Я характер свой… силу воли вырабатываю. И я ж бой выиграл! Оль! Что тебе завтра принести?
—Ничего! У меня всего полно! Вот зачем опять творог притащил? А?
—Нууу… белок для костей хорошо. Оль! А родителей не бойся. Я… я все сделаю… я стану примерным. А то… они ж считают меня хулиганом!
Я застыла, прислонившись к прохладной стене, и улыбнулась. Этот тайный разговор, полный юношеского максимализма, наивной бравады и трогательной заботы, первой любви, выдернул меня из собственного оцепенения. И вдруг, как яркая вспышка, перед глазами возникли мы с Дэном. Такие же тайные встречи, шепот, смех, счастье и любовь... Та самая, пьянящая и горькая, первая любовь.
Зашла в ординаторскую, налила себе кофе. Горьковатый напиток обжег губы. Воспоминания накатили новой волной, такой яркой и болезненной, что сердце сжалось. Как же это было давно… Казалось, в прошлой жизни. Дэн… Скучала ли я? Да. Вспоминала? Каждый день. Но в последнее время он звонил все реже, а наши разговоры становились короче и формальнее. Между нами выросла невидимая стена, и я не знала, как ее разрушить, да и были ли у меня на это силы. Было ли право?
В понедельник, после тяжелой смены, ко мне в кабинет зашла заведующая поликлиникой, Валентина Семеновна.
—Ольга Владимировна, вы мне совсем не нравитесь! — заявила она с порога.
Я встревожилась:«Почему? Кто-то пожаловался?»
—Оль, я все понимаю, — ее голос смягчился. — Сама похоронила и отца, и мать, и свекровь. Мама три года лежала парализованная после инсульта… Но, дочка, жизнь-то продолжается! А ты у нас… Тебя еще замуж надо выдавать, потом детки, внуки… Значит так! Пишешь заявление на отпуск, и чтобы до одиннадцатого мая я тебя здесь не видела. Съезди, отдохни. Праздники, весна на дворе! У тебя отгулов накопилось — хоть кругосветку совершай. Это приказ! Поняла?
—Да, — выдохнула я, и в глазах неожиданно выступили слезы благодарности. — Спасибо вам большое.
Решила провести этот внезапный отпуск у друзей. Нужно было сменить обстановку, да и гардероб обновить, я совсем обносилась, перестала обращать внимание на то, что надето. Мама только обрадовалась, что останется без моего тотального контроля. К ней должна была приехать ее подруга, бывшая соседка. Они планировали съездить в ближайший монастырь, помочь с посадкой рассады. Пусть пообщаются без меня. А я напитаюсь свежим воздухом соснового бора, наемся шашлыков и заряжусь позитивом от неугомонной Сони.
— Оль, а Денис давно тебе звонил? — мы сидели с подругой в уютных плетеных креслах на веранде их дома на базе отдыха. Были сыты, довольны, согреты майским солнцем и шашлыком. Трофим сидел рядом, обняв свою «Золотую Ручку», и блаженно улыбался.
—Знаешь, с неделю точно не звонил. Может, и больше. Я вчера хотела его поздравить с праздником — недоступен. Отправила смс — не прочитано. Может, он опять улетел на какую-нибудь платформу, где нефть качают? Или с деловыми партнерами… Или...Может...
—А может, что? — Соня хитро прищурилась.
—Нууу… может, улетел отдыхать, отключил телефон, чтобы не беспокоили.
—Ага! Скажи еще — с любимой женщиной.
—А почему и нет? — я попыталась сделать вид, что мне все равно. — Он же свободный человек. Ему давно пора жениться.
—Вот! Правильно говоришь! Давно пора! — Соня хлопнула ладонью по подлокотнику. — А вы… нет! Бараны на мосту умнее вас. Они хоть лбами уперлись при встрече. А вы… Дениса я понимаю, он дает тебе время пережить горе, понять все… А ты? Что ты ему ответила на его откровения тогда, а после похорон?
—Ничего. У меня не было времени думать об этом.
—А сейчас? Сейчас что? Оль, ты свою аскезу на сколько взяла? На вечность?
—Ни на сколько. Просто… Сонь, почти одиннадцать лет прошло… Может, он… Может, все в прошлом?
—Он? Он любит. Для него ничего не изменилось. Я вижу, как он на тебя смотрит. Сам говорил нам. А ты? — Соня пристально посмотрела на меня. — Вот скажи нам откровенно, ты его любишь? Или все в прошлом?
Я закрыла глаза, прислушиваясь к себе. К тому, что происходило в душе каждый раз при его звонке, при воспоминаниях, при одной мысли о нем.
—Думала, что в прошлом, — тихо призналась я. — Пока не увидела его на том юбилее… Говорят, первая любовь… она проходит, но не забывается. У меня она не забылась и не прошла. Это… это просто хроническая болезнь с метастазами в сердце.
—И что тогда? — мягко спросил Трофим. — Долго вы будете друг друга мучить?
—Как только он мне позвонит, так и поговорим, — пообещала я.
—Обещаешь? — не унималась Соня.
—Клянусь! — я положила ладонь на грудь, чувствуя, как учащенно бьется сердце.
Утром нас ждал вкусный, бодрящий кофе и стопка румяных блинчиков с воздушным сливочно-шоколадным соусом и свежими ягодами. Я проснулась отдохнувшей, по-настоящему выспавшейся впервые за многие месяцы. Казалось, сосновый воздух и дружеская атмосфера сделали свое дело.
Идиллию прервал телефонный звонок. Я потянулась к аппарату, думая, что это мама или, наконец, Дэн. Но на экране горело имя: «Сергей».
— Ольга Владимировна, доброе утро! — его голос прозвучал непривычно официально и напряженно.
—Доброе утро, Сергей! — я насторожилась. — Что так строго? Что-то случилось?
—Да. Денис… Дэн… — он запнулся, и в этой паузе промелькнула вся вселенская тревога. — С ним...
Дальше я не слышала ни слова. Мир сузился до размера телефонной трубки, а в ушах застучал набат собственного сердца, подкатившего к самому горлу. Я почувствовала, как лицо похолодело, а пальцы сами разжались.
— Оля! Что? — Соня ловко подхватила выпавший телефон. Она слушала, глядя на меня широко раскрытыми глазами, и кивала, ее лицо стало серьезным и собранным. — Так! — ее голос прозвучал как команда. — Быстро доедай и собираться!
—Трофим, — она повернулась к мужу, — закажи такси. Нет, лучше узнай, есть ли билеты на ближайший рейс до Москвы. Быстрее будет. Нет! Лучше такси!
—Хорошо! — Трофим уже доставал свой телефон.
—Сонь… — смогла прошептать я, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Что… что с ним?
—Все потом объясню. Сейчас не время. Идем, вещи собирать! — она взяла меня под локоть, ее хватка была твердой и уверенной. — Ехать надо. В Москву. Сейчас же.