Новый коллектив встретил меня не просто радушно, а с ощутимым облегчением. Вера Петровна, немолодая уже женщина-невролог, чуть ли не со слезами на глазах расцеловала меня в отделе кадров. Ее руки, пахнущие лекарствами и усталостью, дрожали.
— Спасибо, что пришли, — говорила она, бегая возле меня взволнованным мотыльком. — У нас тут аврал. Одна я просто не вытягиваю, а молодая коллега в декрет ушла… Муж у нее военный, летчик, перевели в другой гарнизон. Вы нам как глоток свежего воздуха!
Мне, еще на этапе оформления, деликатно поинтересовались насчет личной жизни и планов на будущее. Я честно, без лишних деталей, ответила, что не до того — отец недавно умер. Этого оказалось достаточно, чтобы закрыть тему. И я была только рада. Меня нагрузили работой по полной — амбулаторный прием, дежурства в стационаре. И я с головой ушла в дело. Каждый новый пациент, каждая история болезни, требующая концентрации и участия, становились спасительным щитом от гнетущих мыслей, от тишины большого дома. Я вновь ощутила вкус к профессии, к этому сложному, но благодарному труду.
Мама же нашла свое спасение в бизнесе и… вере. Ее религиозность, всегда бывшая в рамках традиции, теперь переросла в нечто пугающее, фанатичное. Все свободное время она проводила либо в нашем храме, либо в разъездах по монастырям и святым местам. Но больше всего меня тревожили не паломничества, а ее отношение к еде. Посты, особенно строгие в среду и пятницу, стали для нее не духовной практикой, а изнурительной аскезой. Она почти ничего не ела, быстро теряя и без того подорванные силы. Казалось, православный календарь с его бесконечными праздниками и постными днями стал ее единственным ориентиром в жизни. «Нельзя», «не делай», «не ешь» — эти слова стали постоянным рефреном в нашем доме.
За неделю до сорокового дня, дня особого поминовения, мы с мамой сели обзванивать родственников и знакомых, приглашая их почтить память отца. Мама, просматривая список, нахмурилась.
— Оля, а Дима когда приедет с Марией Львовной и Леонидом Дмитриевичем? Что-то они последнее время совсем не звонят. — Она подняла на меня вопрошающий взгляд. Кафе мы уже заказали, все было готово.
В воздухе повисла тягостная пауза.
—Мам, мы с Димой расстались. Я же тебе говорила.
—Когда? Не помню. — Она действительно смотрела на меня с искренним непониманием. — Ты что, с ума сошла? Вы поссорились? Из-за этого ты здесь и осталась работать?
— Нет, мы не ссорились. — Я сделала глубокий вдох, стараясь говорить спокойно. — Мы просто… Мам, я его не люблю! И он меня тоже, если честно.
— Ольга! — ее голос прозвучал резко, почти сердито. — Ты понимаешь, что говоришь? Дима… это же такая выгодная партия! Образованный, из прекрасной семьи…
— Мам, при чем тут «выгодная партия»? — не выдержала я. — Это же не покупка пары туфель по скидке! Это замужество! Семья!
— Именно! Семья! — она ударила ладонью по столу. — С ним ты была бы обеспечена, у тебя было бы будущее!
— Нет, мам! Не хочу я так! — в голосе моем зазвенели слезы. — Я хочу по любви! Понимаешь? Вот вы с папой… Вспомни, когда дед тяжело заболел, папа что, бросил тебя? Нет! Он был рядом, я все помню! А этот… Дима даже на похороны приехал с таким видом, будто отбывал повинность.
— Что ты сравниваешь! — отмахнулась мама. — У Димы бизнес! Он все делает для вас, для вашей будущей семьи!
— Правильно! Свой бизнес он и любит больше меня. И все делает для семьи, но не для нашей с ним, а для своей — мамы и папы. Я не хочу быть его тенью, вещью в придачу к его статусу! И… деньги… Вы с папой ведь начинали с нуля…
— Мы с папой начинали с крошечной зарплаты и комнаты в общежитии! — вспыхнула она. — Это потом нам квартиру дали. И мы вкалывали без отпусков и выходных, чтобы у тебя все было!
— Я вам бесконечно благодарна, — тихо, но твердо сказала я. — Но если бы вы не любили друг друга, у вас ничего бы не получилось. Мам! Я не люблю Диму! И давай закроем эту тему. Я здесь. Мы с тобой вместе, и сейчас это главное. А сейчас нам надо достойно помянуть папу.
— Хорошо, — сдалась она, но в глазах осталась обида и непонимание. — Только… подумай еще. Может, помиришься? Он, наверное, просто обиделся.
— Нет, мам. У меня было достаточно времени, чтобы все обдумать. Он чужой мне. У нас разные взгляды на самое главное.
Сороковины прошли в соответствии с печальным ритуалом. Приехали бабушки, тетя Нина с сыном, брат отца, много коллег и знакомых. Соня с Трофимом вырвались на пару недель к морю с детьми . Я понимала, что у всех своя жизнь, свои планы, и ни на кого не обижалась. Дэн снова был в отъезде, расширяя свой бизнес; его дядя почти отошел от дел.
День выдался хмурым и холодным. Небо затянуло свинцовыми тучами, и с утра заморосил мелкий, назойливый дождь. Казалось, сама природа скорбела вместе с нами. На кладбище мама снова устроила целую службу, пригласив батюшку и певчих. Стоя у могилы под зонтами, промокшие и продрогшие, мы слушали молитвы, а мама, не обращая внимания на непогоду и усталость родных, снова растягивала прощание, словно боялась отпустить последнюю нить, связывающую ее с мужем.
В кафе собралось много людей. Папу поминали теплыми словами, вспоминали его доброту, его юмор. Но гнетущая тяжесть висела в воздухе.
Вечером, когда самые близкие остались в нашем доме, мы пили чай на кухне. И тут, как я и предполагала , раздался тот самый вопрос. Бабушка, мать отца, отставила чашку и устремила на маму жесткий взгляд.
— Людмила, ты у нотариуса была?
Мы с мамой переглянулись.Мы ждали этого.
— Нет, — спокойно ответила мама. — А зачем?
— Как это зачем? Наследство оформлять.
—Какое наследство? — сделала мама удивленные глаза.
— Ну, бизнес, дом, квартиры, машины, счета… — перечислила бабушка, и в ее голосе зазвучали явные притязания.
— Так… бизнес — мой, он сразу оформлялся на меня . Дом, квартиры, машины — это все оформлено на Ольгу. Я сама здесь, если уж на то пошло, на птичьих правах. Что касается счетов… — мама вздохнула, — все деньги ушли на лечение Володи. Похороны и поминки оплачивала дочь. Но если вы считаете, что имеете право, — мама развела руками, — милости прошу к нотариусу.
— Как это? — голос бабушки взвизгнул. — А мне? Я ведь наследница первой очереди! Мне положена доля!
— Я не против. Если что-то положено… и вы знаете, где это лежит…
— Вот! — бабушка вскочила, и ее лицо исказилось гримасой гнева. — Я всегда Володьке говорила — хитрая ты, оберешь его как липку! А ты не только обобрала, но и в гроб такого молодого свела моего сыночка!
Воздух на кухне сгустился, стал тяжелым и горьким. Мама медленно поднялась. Она была бледна, но держалась с ледяным достоинством.
— А вы что сделали для сына? Для брата? — ее голос был тихим, но каждое слово било точно в цель. — Один раз приехали и пару раз позвонили за все месяцы его болезни? А он… он каждый месяц отрывал от семьи и от дочери деньги и высылал вам хорошую прибавку к пенсии. Так что… свое наследство вы уже получили. С лихвой. Теперь… пусть вам другой сын и его внуки помогают.
Она развернулась и вышла из кухни.
- Прости их , Господи!- прошептала мама и перекрестилась.
Я сидела, сжимая в кулаке край скатерти, чувствуя, как во рту пересохло от гнева и обиды за маму. Тетя Нина молча смотрела в стол , гладила меня по плечу успокаивая.
— Не смейте больше никогда так говорить о моей маме, — прозвучал мой голос, и он был чужим, низким и звенящим. — Мы сделали все, чтобы папа жил! Все, что было в наших силах и даже больше! А как они с мамой распорядились своим имуществом — это их право и их общее решение. Я — их дочь. А вы, бабушка, на кого уже давно написали завещание? На дядю Андрея. На своего любимого сына и его детей. И это ваше право. Вот и мой отец воспользовался своим. И если вас что-то не устраивает…
— Мы сами уедем! — бабушка резко встала, задев стул. — Можешь не трудиться нас выгонять! Лучше в гостинице переночуем, чем тут…
Никто их не держал. После таких слов и гнусных обвинений находиться с ними под одной крышей было невыносимо. Я не удивилась. Бабушка всегда думала только об одном своем сыне. Папа для нее давно стал «отрезанным ломтем», чужим человеком, как только уехал учиться в институт.
Мы пережили и это. Очень неприятно, больно, но… такова жизнь. Она продолжалась.
В декабре я съездила на недельные курсы, подтвердила категорию, продлила лицензию. Это был еще один шаг вперед, в новую жизнь.
Новый год мы встретили с мамой тихо, почти аскетично. Ни елки, ни шампанского. У мамы был строгий рождественский пост, а я утром первого января ушла на суточное дежурство. Символично — начинала новый год с работы, с помощи тем, кто в ней нуждался.
На Рождество я ненадолго сбежала к друзьям. Их дом был полон света, смеха, пахнул елкой и мандаринами. Соня, улучив момент, сообщила последние новости: Дима появился на благотворительном вечере с новой спутницей , дочерью строительного магната области. Ее отец, как оказалось, планировал баллотироваться в мэры.
— Так что, — с легкой иронией заключила Соня, — в интеллигентном семействе все хорошо. Нашли тебе достойную, как они считают, замену. Быстро, надо сказать.
Я лишь покачала головой. Ни боли, ни обиды — лишь легкая горечь и уверенность, что все сложилось правильно.
Дэн… Дэн часто звонил. Наши разговоры были легкими, дружескими. На Рождество он ненадолго приезжал. Он не делал никаких попыток «реанимировать» наше прошлое, не давил, не требовал. Он просто был рядом. Его объятия были теплыми и крепкими, но по-дружески сдержанными. Он приглашал в Москву, рассказывал о своих планах. Но я… я еще не была готова. Рана от ухода отца все еще кровоточила, а в чувствах Дэна я не была до конца уверена. Не была готова снова рискнуть своим хрупким, только начинающим заживать сердцем. Жизнь расставила все по местам с Димой. С Дэном же путь был пока туманным и неизведанным. И нужно было время, чтобы понять, куда он ведет.