Дождь барабанил по жестяному карнизу так настойчиво, словно пытался выбить морзянкой какое-то важное предупреждение, но никто в квартире его не слышал. В воздухе висел тяжелый, липкий запах валерьянки, жареных пирожков и дешевых свечей — тот самый специфический аромат, который неизменно сопровождает поминки.
Ирина Андреевна стояла у кухонной раковины, механически намыливая губку. Руки в горячей воде покраснели и набухли, но она не чувствовала жара. Внутри у неё был лед. Девять дней, как не стало мамы. Девять дней бесконечной суеты, оформления бумаг, звонков родственникам, которые вспоминали о существовании старушки только ради бесплатного обеда, и организации всего этого траурного марафона.
За спиной, в гостиной, слышались голоса. Они не были приглушенными, как полагается в таком случае. Наоборот, с каждой минутой интонации становились всё более живыми, деловыми, хозяйскими.
— Ну, этот сервант мы сразу на помойку, — донесся звонкий, уверенный голос Светы, невестки. — Он только место занимает и пыль собирает. Тут отлично встанет угловой диван. Антон, ты замерял стену?
— Да подожди ты, Свет, — вяло отозвался Антон, сын Ирины Андреевны. — Не время сейчас. Мать еще вон... переживает.
— А чего ждать-то? — фыркнула Света. — Жизнь продолжается. Нам нужно обустраиваться. Я уже в каталоге присмотрела обои, такие, знаешь, фисташковые. Светлые. Чтобы перебить этот запах старости.
Ирина Андреевна замерла. Тарелка в её руках жалобно звякнула о кран. «Запах старости». Это она про запах маминых любимых духов «Красная Москва» и сушеных трав, которые мама всегда собирала летом на даче?
Она выключила воду. Шум дождя стал слышнее, но голоса из комнаты перекрывали его.
— И балкон надо стеклить по-нормальному, — продолжала планировать Света. — А то тут хлам один. Кстати, Антон, надо бы маме сказать, чтобы она свои банки с соленьями забрала. Куда нам столько? Мы такое не едим.
Ирина Андреевна вытерла руки о полотенце. Медленно, тщательно, каждый палец. Словно снимала с себя кожу той терпеливой, всепрощающей матери и свекрови, которой она была последние пять лет. Пять лет, пока она мыла лежачую маму, меняла памперсы, кормила с ложечки, а Антон со Светой заезжали раз в месяц «на пять минут», морща носы и не снимая уличной обуви.
Она вошла в комнату.
Молодые сидели за столом, на котором еще оставались недоеденные кутья и блины. Света, в черном платье, которое, однако, было слишком коротким и слишком обтягивающим для траура, листала что-то в телефоне. Антон ковырял вилкой в тарелке.
При виде вошедшей свекрови Света даже не подняла головы, только бросила небрежно:
— Ирина Андреевна, там чаю подлейте, пожалуйста. И торт, который тетя Валя принесла, порежьте.
Ирина Андреевна села на стул напротив. Тяжело, всем весом, будто на плечах лежал мешок с цементом.
— Чаю больше не будет, — тихо сказала она.
— В смысле закончился? — удивилась Света, наконец оторвавшись от экрана. — Так в шкафчике же пачка была.
— В смысле — поминки закончились. Гости разошлись. Пора и честь знать.
Антон поднял голову, чувствуя перемену в тоне матери. В его глазах мелькнуло беспокойство — то самое, детское, когда он знал, что нашкодил, но надеялся, что пронесет.
— Мам, ты чего? Устала? Иди приляг в маминой... ну, в бабушкиной спальне. Мы тут сами приберем. Завтра всё равно выходной, мы отоспимся, а потом начнем разбирать вещи.
— Разбирать вещи? — переспросила Ирина Андреевна, глядя сыну прямо в глаза. — Чьи вещи, Антоша?
— Ну как чьи... Бабушкины. Что-то на память оставим, остальное... Ну, ты понимаешь. Надо квартиру готовить к ремонту. Мы со Светой решили, что детскую сделаем в большой комнате, там светлее.
Света активно закивала, отложив телефон:
— Да, Ирина Андреевна. Мы уже посчитали бюджет. Конечно, придется ужаться, но если продать вашу дачу... Она же всё равно стоит, вы туда не ездите почти. Деньги как раз на хороший ремонт пойдут. А мы вас будем туда возить на шашлыки.
Ирина Андреевна слушала и чувствовала, как внутри, где был лед, начинает разгораться пламя. Дача. Её отдушина. Место, где она выращивала пионы, пока Антон со Светой жаловались, что там «комары и интернета нет».
— Значит, вы уже всё распланировали, — констатировала она. — И детскую, и дачу, и мою жизнь.
— Ну а что тянуть? — Света пожала плечами, потянувшись за виноградом. — Квартира трешка, в центре. Глупо, если она будет простаивать или если вы тут одна будете аукаться. Вам же в вашей однушке привычнее, там район тихий, поликлиника рядом. А нам расширяться надо. Мы молодые, нам жить. Бабушка всё равно бы Антону оставила, она его любила.
— Любила, — эхом отозвалась Ирина Андреевна. — Любила. Только вот когда бабушка три ночи кричала от боли, любимый внук был в Египте. А когда ей нужно было лекарство за пять тысяч, у любимого внука были «сложности с кредитом на машину».
Антон покраснел, опустил глаза в тарелку.
— Мам, ну не начинай. Ты же знаешь, мы не могли тогда приехать. Путевки сгорели бы.
— Конечно. Путевки важнее умирающего человека.
— Ой, давайте без драматизма! — вмешалась Света, её голос стал резким. — Мы помогали чем могли. Продукты привозили? Привозили. На похороны Антон денег дал? Дал.
— Пять тысяч рублей, — уточнила Ирина Андреевна. — На венок. Остальное оплатила я. Из своих «гробовых».
— Ну не прибедняйтесь! — Света закатила глаза. — У вас пенсия и зарплата. А у нас ипотека за студию, которую мы сдаем, между прочим, чтобы на ноги встать. Короче, Ирина Андреевна. Давайте конструктивно. Завтра приезжает замерщик. Ключи у вас от этой квартиры есть вторые? Отдайте Антону, а то у нас только один комплект, неудобно.
Наглость. Простая, незамутненная, кристально чистая наглость. Света даже не сомневалась в своем праве. Она уже мысленно клеила здесь обои, двигала стены и выбрасывала вещи человека, который еще не остыл в памяти.
Ирина Андреевна встала. Подошла к старому серванту — тому самому, который Света приговорила к помойке. Открыла скрипучую дверцу. На полке, между хрустальными рюмками, которые доставали только по праздникам, лежала плотная картонная папка.
Она взяла её, вернулась к столу и бросила папку перед невесткой. Папка глухо шлепнулась о столешницу, подняв маленькое облачко сахарной пудры.
— Что это? — брезгливо спросила Света, не прикасаясь к картону.
— Читай.
Света переглянулась с Антоном, хмыкнула и открыла папку. Сверху лежал документ с гербовой печатью. Она пробежала глазами по первым строчкам. Её брови поползли вверх, а лицо, до этого румяное от вина и сытости, начало стремительно бледнеть.
— Это... это что такое? — прошептала она.
— Дарственная, — спокойно ответила Ирина Андреевна. — Оформлена три года назад. Когда у мамы случился первый инсульт, и вы даже не позвонили узнать, как она.
— Дарственная... на тебя? — голос Антона дрогнул. Он выхватил бумагу из рук жены. — Мам? Но бабушка говорила... Она обещала...
— Обещать — не значит жениться, Антоша. Бабушка была старым человеком, но из ума не выжила. Она прекрасно видела, кто сидит у её кровати ночами, а кто ждет, когда освободятся квадратные метры.
Света вскочила, стул с грохотом отлетел назад.
— Это подлог! Она была недееспособна! Мы оспорим! Это вы её заставили, напоили таблетками! Она любила Антона!
— Любила, — согласилась Ирина Андреевна, снова садясь и складывая руки на коленях. Теперь ей было легко. Лед растаял, но не превратился в истерику, а стал спокойной, уверенной рекой. — Именно поэтому она не оставила его на улице. У тебя, Антон, есть студия. Живи. А эта квартира — моя.
— Твоя?! — взвизгнула Света. — Да зачем тебе трешка?! Одной! Старухе! А мы?! Мы семью планируем!
— Планируйте. В своей студии. Или снимайте. Или заработайте. Как заработала эту квартиру моя мать, проработав сорок лет на заводе. Как заработала её я, ухаживая за ней до последнего вздоха.
— Ты не посмеешь, — прошипел Антон. Он смотрел на мать с ненавистью, которую Ирина Андреевна никогда раньше не видела. Или просто не хотела замечать. — Ты родного сына выгоняешь?
— Я не выгоняю, сынок. Я просто не пускаю вас в свой дом. Вы здесь никто. Гости. И гости засиделись.
— Мы подадим в суд! — орала Света, хватая ртом воздух. — Мы докажем, что она была невменяемая! У меня есть знакомый юрист!
— Подавайте. Справки от психиатра приложены к делу, нотариус вел видеофиксацию сделки. Мама всё предусмотрела. Она знала вас лучше, чем я думала.
Ирина Андреевна посмотрела на часы на стене. Старые ходики с кукушкой. Кукушка давно сломалась, но время они показывали исправно.
— Время девять вечера. Автобусы еще ходят. Такси, в конце концов, работает круглосуточно.
— Ты нас выгоняешь на ночь глядя? — Антон был в шоке. Он привык, что мама — это мягкая подушка, в которую можно поплакать, и кошелек, из которого можно потянуть до зарплаты. Он не узнавал эту женщину с железным взглядом.
— Я даю вам шанс уйти достойно, пока я не вызвала полицию, — сказала Ирина Андреевна.
Она встала, подошла к окну и открыла форточку. В комнату ворвался свежий, влажный воздух, разбавляя душный запах поминальных свечей и Светиных приторных духов.
— Всё. Квартира моя. Ваши игры со Светой закончились. Пакуйте чемоданы.
— Да пошла ты! — выплюнула Света. Она схватила свою сумку так резко, что чуть не смахнула вазу. — Подавись ты своими метрами! Сгниёшь тут одна! И стакан воды никто не подаст!
— Воду я себе сама налью, у меня руки есть, — усмехнулась Ирина Андреевна. — А вот вам придется учиться пить не из чужого колодца.
Антон стоял, растерянно переводя взгляд с матери на жену. Он все еще ждал, что мама передумает. Что сейчас она скажет: «Ну ладно, пошутили и хватит, оставайтесь». Но Ирина Андреевна молча смотрела на дверь.
— Пошли, Антон! — рявкнула Света уже из прихожей. — Что ты стоишь как теленок? Ты не видишь, она из ума выжила! Мы еще поговорим с ней по-другому!
Антон медленно побрел к выходу. У порога он обернулся.
— Мам... Ну как же так? Мы же обои выбрали... Фисташковые.
Ирина Андреевна почувствовала укол жалости. Острый, болезненный. Это был её сын. Маленький мальчик, которому она когда-то завязывала шнурки. Но потом она вспомнила мамины глаза в последние дни. Глаза, полные слез, когда она спрашивала: «А Антоша придет?». А Антоша не приходил. Он был «занят».
— Фисташковые обои, сынок, поклеишь у себя, — твердо сказала она. — А здесь останутся мамины. В цветочек.
Дверь хлопнула. Громко, окончательно. Щелкнул замок, отсекая чужие голоса, претензии и жадность.
Ирина Андреевна осталась одна.
Тишина в квартире была звенящей, но не пугающей. Она была чистой. Ирина Андреевна прошла по комнатам. В гостиной было накурено — Антон, несмотря на запрет, курил в форточку. Она поморщилась, открыла окно настежь.
Потом пошла на кухню. На столе стояла гора грязной посуды. Света, конечно, и не подумала помочь убрать со стола. «Не барское это дело», — как-то пошутила она пару лет назад, но шутка оказалась жизненным кредо.
Ирина Андреевна включила воду. Теплая струя ударила в дно тарелки. Она мыла посуду и улыбалась. Впервые за девять дней. Впервые за пять лет.
Она вдруг поняла, что ей не страшно. Ей не одиноко. Ей... свободно.
Завтра она проснется в своей квартире. В той, где прошло её детство. Она не будет вздрагивать от звонка телефона, боясь услышать новые требования. Она не поедет на другой конец города в свою тесную однушку. Она останется здесь.
Она посмотрела на старый сервант. Он стоял гордо, массивный, дубовый, хранящий историю семьи.
— Не бойся, — сказала она ему вслух. — Никто тебя не выбросит. И на помойку мы не пойдем. Мы еще поживем.
Взгляд упал на банку с соленьями, которую Света презрительно отодвинула на край подоконника. Огурцы, которые мама солила за месяц до смерти, превозмогая боль в суставах, «чтобы внучку было чем закусить».
Ирина Андреевна открыла банку. Достала хрустящий огурец. Откусила. Вкусно. До слез вкусно.
В дверь позвонили. Настойчиво, требовательно.
Ирина Андреевна не вздрогнула. Она знала, что они могут вернуться. Начать скандалить, давить на жалость, угрожать. Но теперь у неё была броня. Та самая дарственная лежала на столе, как щит.
Она не пошла открывать. Вместо этого она налила себе горячего чаю — свежего, крепкого, с лимоном. Взяла любимую мамину чашку — тонкий фарфор с незабудками. Села в кресло у окна и стала смотреть на дождь.
Звонки прекратились через пять минут. Потом послышался удаляющийся топот и звук отъезжающей машины.
— Вот и всё, — прошептала она.
У неё впереди было много дел. Нужно было раздать мамины вещи бедным — не на помойку, как хотела Света, а людям. Нужно было привести в порядок балкон. И, может быть, действительно переклеить обои. Но не на фисташковые. А на те, которые понравятся ей. Персиковые, например. Или небесно-голубые.
А дачу она не продаст. Ни за что. Скоро весна. Нужно будет сажать рассаду. Пионы сами себя не вырастят. И, может быть, она заведет собаку. Овчарку. Чтобы охраняла покой. И чтобы было с кем поговорить вечерами, кто будет смотреть преданными глазами не за квадратные метры, а просто так. За любовь.
Ирина Андреевна сделала глоток чая. Тепло разлилось по телу, вытесняя последние остатки холода и обиды. Жизнь не заканчивалась. Она только начиналась. И на этот раз — по её правилам.