Жизнь в деревне, особенно в нашей «Счастливой жизни», да еще и в глухом «Медвежьем углу», текла размеренно, как смола летом по теплому стволу сосны. Это там, в больших городах, в столицах, она бушует, кипит и стучит крышкой, как закипевший чайник, грозя всё снести на своём пути. А мы тут, как на дне глубокого колодца, только отголоски её слышим — глухие, отдалённые раскаты. И чувствуем её на собственных судьбах, кошельках и пустых прилавках. А что нам ещё остаётся? Изменить ничего не можем, только молча смириться, да туже подтянуть пояса, уже протёртые до дыр. Главное — не задохнуться от бессилия. Главное — чтоб хлеб свой был, да корм скотинке. А в остальном… выживем. Не впервой! Это там, в городах, привыкли к деликатесам, к походам в театры-кино, к фасонным тряпкам. А мы… Теперь вот и я, как белый человек, могу телевизор смотреть. Альберт, просто второй Петр I, прорубил мне окно в мир. Поправил антенну. Ой, да как поправил! Со всей своей профессорской дотошностью: с расчётами, с линейкой, вымерял углы до миллиметра, ворча что-то про «волновое сопротивление» и «коэффициент отражения». Смешно было смотреть. Но главное — результат есть! Картинка перестала рябить и прыгать, и теперь вместо шипящего серого снега я могу разглядеть лица дикторов и героев сериалов. А остальное… мелочи.
Я уже начала потихоньку привыкать к нему, к этому столичному чудаку. К постоянному, дневному шуму из гаража — то визг болгарки, то тяжёлые удары молота по железу, то утробное урчание старого мотора, который он пытался оживить. Привыкла к его неловкой, но настойчивой помощи. Ну просто… Что там ваши первые леди с их приёмами или даже английские лорды с королевами! Я круче! Мне, вон, лично ведра с водой таскают, сено в сарай носят, дрова колют. И это всё — «КЛАУДИЯ!». Клавка я! Просто Клавдия. Меня в честь нашей Клавдии Шульженко назвали. Как там у неё…
Я, помешивая варево поросятам, сама не заметила, как начала напевать под нос, глядя в заиндевевшее окошко времянки:
«Синенький скромный платочек
Падал с опущенных плеч…»
Голос сорвался, севший от времени и непогоды. Но мелодия, старая, как эти стены, лилась сама собой.
«Ты говорила, что не забудешь
Ласковых,радостных встреч…»
А потом другая, уже пронзительная:
«Когда простым и нежным взором
На меня смотришь ты,мой друг…»
Помню с детства, как бабушка с мамой заводили эти песни. За каждым застольем, на каждом празднике — хоть на свадьбе, хоть на поминках. Ох, и шумно же, и весело было в нашем «Медвежьем углу»! Часто прямо во дворе, если погода позволяла, сдвигали столы, несли, что у кого было в лучшем виде — кто пирог, кто солёных груздей, кто арбузы, сало, кровянку, кто свою наливку. А потом Пашка-гармонист, царство ему небесное, заведёт «Барыню», да как бабы пойдут в пляс — земля под ногами гудит! А мужики, подвыпившие, важные, «кочетами» вокруг них ходят, хвосты распушат. Частушки звонкие, порой такие, что уши вяли… А сейчас… Тишина. Гробовая. Нарушают её только птицы да мои подопечные — блеяньем, хрюканьем, кудахтаньем. Ну, вот теперь ещё и сосед. Он хоть и шумит, но шум этот… механический, бездушный. Не тот, живой, человеческий гомон, от которого стены домов, казалось, сами излучали тепло.
Борька теперь и вовсе частый гость у нас. Сожрал, зараза, уже полбанки моего сала и солонины. Вот ненасытная утроба! И куда в него только лезет — сам-то круглый, как колобок. Уже одышка мучает. Привез он как-то раз штук шесть старых, видавших виды колёс — от «Жигулей», от мотоцикла «Урал», даже от велосипеда какого-то допотопного. Ещё кучу ржавого хлама. «На запчасти!» — важно заявил. По весне, гляди, придётся машину заказывать, чтоб вывозить эту рухлядь в чёрмет. Но как Альберт радовался этому железному хламу ! Прямо как ребёнок новогоднему подарку. Теперь сидит за своими чертежами до поздней ночи, при свете настольной лампы, а с первыми петухами — уже на ногах. Совсем мужик не спит, весну, что ли, почуял, как мой кот Рыжик. «Может, вместе по девкам рванут», — подумала я с ехидцей. Тут главное — чтоб после мартовской метели, а то придётся мне его потом со старым Шариком искать по сугробам, откапывать, потом в чувства приводить. Да и «кошек»-то для него особых в округе на пятьдесят километров нет. Разве что в район рванет. Там его такие «хозяйки» быстренько к рукам приберут — холостой, интеллигентный, с жилплощадью в Москве, поди отбей его тогда из цепких рук. Главное, чтоб до смерти не укатали столичного"кота" местные"мурки". У нас-то каждый оставшийся мужик — особая штатная единица, на учёте, с биркой в ухе, как племенной бык. А тут… профессор столичный. С хвостом, да ещё и с мозгами. Диковинка! Дефицит!
— Клаудия! — меня вывел из философского транса голос соседа. Я аж подпрыгнула на месте от неожиданности, чуть миску с изюмом не рассыпала.
Варила я своим хрюшкам ужин, воду в чугуне грела, печь во времянке натопила знатно. Решила заодно и себе тыкву в духовку запихнуть — большую, сахарную. Разрезала, семечки выбрала, в середину пшена насыпала, сушёных яблок да груш, вот изюмом хотела сверху посыпать для сладости. Люблю я это дело. Прямо из тыквенной чаши, ложкой, пока горячая. Вкуснота — и еда, и лакомство!
— Что ж ты так пугаешь-то? Не стучишься громко ! — отчитала я его, поправляя платок.
— Извини! Не хотел, — опять принял вид провинившегося школьника. Стоит на пороге, переминается с ноги на ногу, точно гусь на замёрзшем пруду, лапы поджимает. — Ты это… Мы сейчас с Василичем в район собрались. По делам… железным и не только. Тебе надо что купить? Заодно.
Только теперь я заметила, что он прилично так одет. Не в свою обычную рабочую робу, а в добротную дублёнку, тёмные брюки, свитер под горло. Ботинки начищены до блеска, аж сверкают, отражая тусклый свет лампочки. Вид — хоть на международную конференцию.
— Нууу… Погоди! Я сейчас напишу и деньги… — вытерла руки об фартук и метнулась в дом, словно загорелось. Быстренько на клочке бумаги нацарапала список: соль, спички, мыло хозяйственное, лампочки, продукты, если найдет где … Деньги достала из заначки — смятую пачку деревянных. Вернулась, сунула ему в руку. — Вот. Сдачи не надо. Купи себе чего… печенья, чаю хорошего. И не спорь!
Тут как раз снаружи заурчал мотор, и под окно, разбрасывая снежную крупу, подкатила знакомая «Буханка» участкового. Сдружились они в последнее время, не разлей вода. Прямо братья родные, хоть и один — учёный муж, худой и длинный как черенок от лопаты, а другой — страж порядка с брюшком.
Борька даже заходить не стал, только высунулся из окошка: «Клав, живей! А то к вечеру назад надо!» Видать, по своим железячным делам горели у них пятки. Вот удумали! Прогноз не слушали, что ли? К вечеру уже снег обещали, да с ветром. Я вчера как раз Саше по телефону запретила на праздники приезжать, потом отметим, сказала. А то заметет дороги — не вырваться потом отсюда. Пусть в городе сидит. Может, с девушкой какой отметит Восьмое марта. Я уж и не знаю, какому святому молиться, чтоб сына женил. Парню двадцать седьмой пошёл, а он всё в женихах ходит. Потом и не женишь, засидится. А чего ждать-то? Квартирка у него какая-никакая есть. Пусть маленькая, да своя. Работа… Ну, хоть какая. А там… глядишь, и внуки. Я ещё в силе, помогу. Ещё коз, поросят, может, и коровку заведу — справимся. Главное, чтоб начало было. Жильё. Спасибо… — я мысленно сплюнула через левое плечо. — Тьфу ты, чтоб тебя! Вспомнишь черта — он и нарисуется.
К вечеру, когда начало уже заметно смеркаться и с севера потянуло колючей, снежной сыростью, явился мой сосед. Довольный, раскрасневшийся от морозца и, судя по всему, изрядно проголодавшийся. Все по списку купил, даже больше. Сам затарился на год вперёд, судя по тому, сколько они с Борькой потом таскали из машины в его дом мешков, коробок и пакетов. Видно, наш участковый не зря ездил — воспользовался служебным положением, провёл «профессора» по всем тропам и задворкам, где сейчас «по знакомству» можно было что-то достать. Хорошо ещё, что в районе и мельница с мясокомбинатом, и маслобойка кое-как работали. Вот они и спасали народ от голода — эти самые «несунки» и «заготовители». Без них мы б точно не выжили.
Ужинали мы в тот вечер с соседом вместе у меня. Он принёс всяких мясных деликатесов — колбасы копчёной, дорогую, мясо запечённое, которое я сто лет не ела, какой-то заливной рыбы, сыра. У меня — картошка горячая в мундирах, та самая, томлённая в печи тыква с пшеном, душистые соленья, сливовое варенье к чаю. Наелись… аж дышать трудно стало, тяжело и приятно.
- Теперь кошмары сниться будут от такой смеси, — подумала я, отодвигая тарелку. — Но… хорошие кошмары.
За окном завывал ветер, обещая ту самую мартовскую метель, а в доме было тепло, сытно и как-то… не одиноко. Совсем не одиноко.